Дикие Чащи (СИ) - Молотов Виктор

— Барон Чернов сказал правду, — произнёс я, и по залу прошёл удивлённый шепоток. — Я был на его земле. Я взял его лодку. Всё так. Не стану этого отрицать.

Чернов растерянно моргнул. Он ждал отпирательства, а получил признание и теперь не знал, что с ним делать.

— Однако барон Чернов в своей клятве сказал не всю правду. Он не солгал. Он умолчал. А это, как известно собранию, разные вещи.

Я повернулся к Астахову и кивнул. Тот выступил вперёд, раскрыл папку и протянул Стужеву несколько листов.

— Позвольте приобщить к делу, Владимир Максимович, — сказал он. — Это показания Павла Демьяновича Тишкова, отца целительницы из санатория барона Дубровского. Заверены нотариальной магической печатью. Документ подлинный, печать проверяема.

Стужев взял листы. Начал читать. Я следил за его лицом и видел, как сходятся у него брови, как он перечитывает каждую строку дважды.

Мы с Астаховым и Павлом Демьяновичем сделали ровно то же, что Чернов, только на ход вперёд. Скрепили магией показания человека, который и сидел у барона в плену. Того самого, ради кого я и лез на чужую землю. Павел Демьянович подробно, под печатью, изложил, как долго его держали и как, и как однажды ночью пришёл человек и вывез его по реке. На той самой лодке Чернова. Выходило, что я похитил у барона не имущество, а пленника.

— Барон Чернов поклялся, что я проник на его землю и взял его лодку, — сказал я, пока Стужев читал. — И это чистая правда, я подтверждаю каждое слово. Барон только забыл упомянуть, зачем у него на землях оказался измученный человек и почему мне пришлось его оттуда вывозить. Вот это упущение я и восполняю.

Стужев поднял голову от листов, и я впервые увидел на этом неподвижном лице эмоцию. Холодный гнев. Он понял, что его едва не использовали втёмную. Что задокументированная чужая клятва вела его к ложному выводу.

— Барон Чернов, — голос Стужева сделался тише. — В этом документе сказано, что на вашей земле силой удерживали человека. Что вы на это скажете?

Пётр Алексеевич Чернов был растерян. На лбу у него выступила испарина, он провёл по ней ладонью, его пальцы дрожали.

— Это… это подлог, — выдавил он. — Печать можно подделать…

— Печать проверяема, — спокойно вставил Астахов. — Прошу собрание её освидетельствовать. Если она поддельная, готов отвечать за подлог сам. Если подлинная, отвечать придётся барону Чернову.

Никто не двинулся проверять. По лицам было видно, что в подлинности печати не сомневается уже никто, кроме самого Чернова.

— Я приобщаю показания к делу, — сказал Стужев, отложив листы. — И отмечаю, что они в корне меняют картину. Но я хочу выслушать дело до конца, прежде чем выносить решение.

И тут Озёров сделал то, чего я не ждал.

— А кто подтвердит, — медленно проговорил он, — что этот Тишков вообще был на землях барона Чернова, а не отлёживался всё это время в санатории самого Дубровского? Целитель из его же лечебницы, отец его же работницы. Они все — одна шайка. Печать заверяет, что человек так сказал. Печать не заверяет, что человек сказал правду.

Зацепка была тонкой, но он за неё ухватился, и кое-кто на скамьях снова закивал. Я почувствовал, как мнения опять разделились, и приготовился отвечать. Но ответить мне не дали.

— Я подтвержу.

Со скамьи поднялся граф Бойков. Мой сюзерен. Тот самый, который всё заседание просидел с каменным лицом и не глядел в мою сторону, потому что ему, как я понимал, нашептали обо мне достаточно, чтобы он засомневался. Сейчас он смотрел на Озёрова.

— Я слышал о Павле Демьяновиче Тишкове. И не раз. Причём слышал я о нём от вас, господин Озёров. Ведь он работал на вас. И дело Тишковых уже разбиралось ранее, на прошлом собрании. Неужто вы запамятовали? Тогда речь шла о его дочери — Елизавете, — произнёс Бойков. — В то время вы никак не отрицали, что Тишковы проживали на ваших землях. Более того, я много раз слышал от вас и от ваших людей, что Павел Демьянович — целитель честный, в дурных делах не замечен. И я не позволю выставить честного человека лжецом в угоду тому, кто едва не втянул меня в чужую интригу. Я ручаюсь за Всеволода Сергеевича Дубровского. И буду защищать его интересы.

Бойков перевёл взгляд на меня. И я сразу же заметил, как граф изменился в лице. Он понял, что его водили за нос. Что его пытались переманить на сторону Озёрова, нашептав про опасного вассала, который позорит род. То есть — про меня.

И теперь, разобравшись, он встал туда, где ему и следовало стоять с самого начала. Я едва заметно кивнул графу, выражая благодарность. Он сделал то же самое. Только Бойков, скорее всего, этим жестом пытался извиниться передо мной.

Что ж, предчувствие Астахова не подвело — нас действительно ждал неприятный сюрприз в виде запутавшегося Бойкова. Но всё же граф вовремя «переобулся». Дошло всё-таки до человека, что он рискует совершить чудовищную ошибку.

Озёров молчал.

— Я вас услышал, господин Бойков. Что до третьего обвинения, — Стужев перешёл дальше, не давая паузе затянуться. — Требование комиссии для проверки санатория барона Дубровского. Барон, что скажете?

— Скажу, что рад любой проверке, — ответил я и снова кивнул Астахову.

Тот выложил вторую стопку. Вся документация по санаторию. Лицензии, журналы пациентов, заключения, отчёты о расходе кристаллов. Я готовил эти бумаги не для суда. Я вёл их потому, что привык вести дела так, чтобы в любой момент открыть любую папку и не вздрогнуть. Каждый вечер выделял хотя бы по одному часу на эту монотонную работу. Такова привычка! И привычка полезная. В прошлой жизни это спасало меня от налоговых проверок чаще, чем все юристы вместе взятые.

Стужев пролистал. Но взгляд его на этих бумагах надолго не задержался.

— Документы в порядке, — заключил он. — Оснований для немедленного закрытия я не вижу. Плановая проверка состоится в течение ближайшей недели, но в этом нет ничего чрезвычайного и работе санатория она не препятствует.

Ну это уже для меня — ерунда! Отделались малой кровью. С проверкой разберусь, когда приедет. Бумаги чистые. Главное было сделано. Я всё-таки смог отстоять свою правоту.

Весь план сработал идеально. Каждая фигура, которую я поставил на доске этого дела, сыграла безупречно.

Дальше всё покатилось так, как я и рассчитывал, и даже быстрее.

Когда стало ясно, что все три обвинения рассыпались, а нити одна за другой тянутся к Озёрову, по залу пополз другой шёпот. Теперь дворяне косились уже не на меня. Они косились на него.

Я видел, как те, кто полчаса назад готов был меня осудить, теперь отодвигаются от Озёрова, будто от человека с заразной хворью. И Озёров это почувствовал. Загнанный зверь всегда чувствует, когда его сжимают в тисках.

И Озёров сделал единственное, что ему оставалось. Он отдал на растерзание своего же человека.

— Я вижу, к чему всё идёт, — проговорил он, поднимаясь, и голос его снова стал гладким. — И я не намерен отвечать за чужие художества. Если барон Чернов держал на своих землях людей, если подал жалобу, скрыв половину правды, то это его вина. Я лишь доверился своему вассалу. Он уверял меня, что пострадал от барона Дубровского. Я поверил на слово. Если меня ввели в заблуждение, то это вина барона Чернова.

Чернов вскинулся.

— Что⁈ Да вы же сами мне говорили…

Он осёкся. Я видел, как Озёров повернул к нему голову и чуть приподнял бровь. Да… В этом движении определённо скрывалось некое обещание. Чернов сразу же осёкся на полуслове. Я не знал, что Озёров сказал ему взглядом. Но прочитать было нетрудно.

«Возьмёшь всё на себя, и я о тебе позабочусь. Откроешь рот, и я тебя закопаю».

Старая, как мир, сделка. Я навидался таких ещё в советах директоров, где младший партнёр подписывал чужие убытки в обмен на обещание, которое потом никто не выполнял.

Чернов сглотнул. Опустил глаза.

— Я… я действовал по собственному разумению, — выговорил он глухо. — Граф Озёров ни при чём.

Я мог бы вмешаться. Мог бы потянуть за эту нить, надавить, попробовать вытащить Озёрова на свет. Но я промолчал. Расчёт был простой. Чернов сейчас сам подписывал себе приговор, а тащить за собой Озёрова не стал бы даже под пыткой, потому что боялся его больше, чем суда.