Системный Кузнец XVI (СИ) - Мечников Ярослав

Я замедлил шаг и посмотрел вниз, туда, где течение билось о бык и закручивалось воронкой. Место подходило для Древнего Духовного Камня. Поглощать кристалл можно было и в комнате «Трёх Балок»: мой Костный Очаг втягивал бы энергию, меридианы принимали её, Очаг Равновесия разделял холодную и огненную составляющие. В закрытом доме весь процесс ложился на внутренний резерв. Камень отдавал бы плотную Ци рывками, тело тратило бы собственную силу на их усмирение, а восстановление между толчками растягивалось бы. Здесь внешний поток подхватывал бы движение, снимал часть давления с каналов и заполнял разрежение вокруг тела. Вода помогла бы удерживать Инь, дым дальних горнов поддержал бы Огонь, а Земля из речного ила дала бы Костному Очагу опору. При такой среде кристалл усваивался бы ровнее, и риск внутреннего ожога падал.

Я запомнил каменную площадку возле третьего быка, к которой вела служебная лестница с западного берега. Ночью там наверняка пусто. Если удастся договориться с мостовой стражей или пройти после смены, можно будет провести первую долгую сессию.

За мостом запах сделался гуще. Настил спускался к берегу, где вода шла по желобам под дворы. Справа работала костеварня. Через распахнутые ворота виднелся огромный чёрный котёл, под которым горел низкий огонь, двое работников переворачивали в мутной жидкости крупные кости. У стены лежала куча суставных головок. Из трубы валил жирный дым.

Ульф замедлил шаг.

Улыбка исчезла с его лица. Он посмотрел во двор костеварни, затем перевёл взгляд на соседнее здание и крепче прижал ладонь к груди, придерживая Пыха.

— Здесь мёртвых много, — сказал он. — Они лежат. Совсем тихо лежат.

Я продолжил идти рядом и промолчал. На погосте мёртвые у него стояли и смотрели, здесь лежали. Значит, увиденное им подчинялось какому-то правилу, в нём существовали положения, состояния и, возможно, различия между теми, кто сохранил себя, и теми, от кого остался один след. Костеварни получали сырьё с боен, однако среди костей у стены попадались явно слишком тонкие для скота. Возможно, сюда свозили останки из старых могил, из лечебниц или из общей ямы, после чего вываривали жир и перемалывали кость в муку.

Я посмотрел на Ульфа. Он шёл с опущенной головой, осторожно обходя места, где для остальных лежала пустая мостовая. Если всё это происходило взаправду, его способность могла однажды привести нас к человеку, которого уже никто живым найти не сумеет. Через мёртвых можно проверять смерть, отыскивать место гибели, спрашивать о пропавших. Я понятия не имел, слышит ли Ульф слова, видит ли лица, способен ли отличить древний след от свежего и вообще правда это все или вымысел, но мысль о том, что рядом со мной много лет жил человек с таким даром и считал его обычной частью мира, вызывала растерянность. Разговор требовался долгий, спокойный, без чужих ушей и попытки сразу превратить увиденное им в полезный инструмент.

Пых высунул морду из-за ворота, тихо пискнул и потёрся об Ульфову шею. Великан погладил его одним пальцем, после чего шаг стал ровнее.

Возле восточного схода толпа уплотнилась. Здесь встречались мостовые носильщики, писцы и хозяева дворов, пришедшие получить деньги за отправленный товар. Одни держали дощечки с цифрами, другие прижимали к груди футляры, третьи спорили прямо на ходу, перекрикивая плеск колёс. Над дверями висели маленькие знаки менял: ладонь с монетой, два сцепленных кольца, раскрытая книга, весы с одной пустой чашей. Люди входили по одному и выходили быстро, пряча бумаги глубже под одежду. Возле решётчатых окошек стояли короткие очереди, где богатый приказчик мог оказаться плечом к плечу с кожевником, чьи руки навсегда пропитались бурой краской.

Конторы занимали почти сотню шагов вдоль западного схода Заречья. Восемь или десять низких дверей теснились одна возле другой, каждая была окована железом и имела узкое окошко с решёткой. Названий почти нигде не писали. Вместо вывесок висели знаки, понятные здешним людям, а за решётками темнели полки с книгами. Я ожидал увидеть богатые палаты, охрану в дорогих кафтанах и хозяев с перстнями. Но настоящая власть сидела в тесной комнате за щелью, водила пером по строке и могла одной записью удерживать чужой дом пять месяцев.

Алекс остановился рядом.

— Меняльные конторы, значит, — произнёс я тихо.

— То, без чего здесь ничего уже не движется. Кора попадает на телегу раньше, долг появляется ещё раньше, а тот, кто записал долг, получает власть над обоими берегами. Вот она, настоящая сила.

Ульф нахмурился и оглядел двери.

— А что такое меняльная контора?

Мы с Алексом повернулись к нему. Пых глубже спрятался за ворот, оставив наружу два блестящих глаза.

Я подумал немного.

— Представь, старина, что человеку нужен новый молот, а денег у него сегодня мало. Здесь ему дают монеты и записывают, сколько он должен вернуть после работы. Потом человек трудится, приносит долг обратно, и за это платит сверху.

Алекс подхватил, показывая на закрытую решётку:

— А если человек долг вернуть не сумел, бумагу продают другому хозяину. Новый хозяин получает право ждать плату, требовать имущество или мешать распоряжаться двором. Бумага ходит между людьми и всё это время помнит, кто кому обязан.

Ульф поразмыслил, затем медленно кивнул.

— Значит тут продают надежду!

Алекс посмотрел на меня. Я усмехнулся.

— Лучше мы всё равно не объясним.

Ульф указал на ближайшую дверь со знаком раскрытой книги.

— Тогда спросим там, кто купил надежду для Виго.

Мы направились к решётчатому оконцу.

Очередь возле первой двери двигалась быстро, потому что людей внутрь почти не пускали. Над решётчатым окошком висела медная пластина с именем Лукаса Мозеля, а ниже мелкими буквами значилось, что контора ведёт учёт обязательств ремесленных дворов. Перед нами кожевник передал в щель свёрнутую бумагу вместе с холщовым мешочком, дождался короткого звона пересчитываемой монеты и отошёл, пряча полученную дощечку за пазуху. Я занял его место и постучал по решётке.

Заслонка отъехала всего на ладонь. За ней показалось молодое лицо приказчика с белёсыми ресницами и воспалёнными от книжной пыли глазами.

— По какому делу?

— Ищем обязательство оружейника Виго из Медного Ряда. Цех передал долг стороннему держателю около трёх месяцев назад, а возражение по делу ушло отсюда в Приказную Избу погостного учёта. Нам нужно имя человека, подавшего бумагу.

Приказчик посмотрел на меня, затем перевёл взгляд на Ульфа, загородившего половину очереди, и потянул заслонку обратно.

— Про чужие бумаги здесь не сказывают. Обращайтесь к держателю, коли знаете держателя, либо приносите распоряжение суда с печатью.

— За полезную услугу я готов заплатить.

Заслонка остановилась. Молодой человек снова показал лицо, и теперь в нём проступило раздражение.

— Вы предлагаете мне плату за то, чтобы я чесал языком о деле, доверенном конторе. За подобную услугу Лукасу Мозелю хватит одного дня, чтобы выставить меня за дверь, а держателю бумаги хватит одной ночи, чтобы язык мой перестал помещаться во рту. Серебро ваше оставьте при себе, мастер. Оно пригодится, когда станете покупать сведения у того, кому собственное место без надобности.

Заслонка закрылась, ударив по раме с неожиданно громким стуком. Человек позади нас кашлянул и переступил ближе, давая понять, что разговор окончен. Мы отошли к следующей двери, над которой висела жестяная ладонь с зажатой монетой.

— Строгий, — заметил Ульф. — Ульф бы язык резать никому не стал. Без языка кушать трудно.

Вторая контора носила имя Гуды Скупой, выведенное белой краской на чёрном косяке. За решёткой сидела женщина лет пятидесяти, тяжёлая в плечах, с собранными под платком седыми волосами. Кожа на её руках до локтей сохранила бурый оттенок, ногти были короткими и плоскими, а на запястьях темнели старые следы от щёлока. Перед тем как сесть за книги, Гуда, если это была все таки она, наверняка много лет стояла у дубильных чанов, и прежнее ремесло въелось в неё глубже любой краски. Я подумал о том, что карьеру она сделала занятную: начинала среди мокрых шкур, а теперь держала бумаги на тех, кто продолжал таскать шкуры мимо её окна.