Алина помедлила.
Всего на секунду.
Потом протянула ему тетрадь.
Их пальцы соприкоснулись.
Коротко. Неизбежно.
Но в этот раз она почувствовала не только тепло.
Ещё и дрожь.
Едва заметную. Почти несуществующую.
У него.
И это оказалось таким невозможным, таким личным и таким опасным открытием, что Алина мгновенно захотела убрать руку.
Слишком поздно.
Рейнар уже взял тетрадь.
Прочитал первую страницу. Вторую.
На третьей остановился.
На четвёртой его лицо стало ещё жёстче.
На последней — он закрыл глаза.
Ненадолго.
Но Алина увидела.
И, наверное, именно это заставило её сказать тише, чем она собиралась:
— Она пыталась достучаться до вас.
Он открыл глаза.
Посмотрел на неё — так, будто между ними вдруг исчезла часть привычной брони. Не вся. Но достаточно, чтобы это стало опасным.
— Я знаю, — произнёс он.
И в этот момент из коридора донёсся короткий испуганный вскрик.
Потом — глухой удар.
Мира обернулась к двери.
Алина тоже.
Рейнар рванулся первым — так быстро, что тень от его плеча мазнула по стене, как взмах крыла.
Дверь распахнулась.
На пороге, прижав ладонь ко рту, стояла Ивона.
Белая как мука.
— Милорд… — выдохнула она. — Простите… но госпожа Бригитта…
Она сглотнула, и голос сорвался.
— Она мертва.
Глава 7. Кабинет, который был кладовкой
— Она мертва.
Слова Ивоны прозвучали так буднично, что от этого стали только страшнее.
Не крик. Не рыдание. Просто констатация факта — как если бы речь шла о разбитом кувшине или сгоревшем пироге. И именно эта сухость ударила Алину сильнее всего.
Ещё одна.
Ещё одна женщина, успевшая заговорить, но не успевшая дожить до следующего часа.
Рейнар двинулся первым. Не к Ивоне — в коридор. Быстро, бесшумно, опасно. Так, будто воздух сам расступался перед ним. Алина уже знала: когда он идет так, рядом лучше не оказываться никому, кто дорожит собственной шеей.
Она шагнула следом.
— Нет, — бросил он через плечо.
— Да.
Он резко остановился. Развернулся так близко, что тень от его плеча легла ей на лицо.
— Вам мало трупов на сегодня?
— Мне мало правды.
— Это не ответ.
— Тогда задавайте лучшие вопросы, милорд.
На короткий миг в его глазах вспыхнуло раздражение. Не на саму её дерзость — к ней он, кажется, уже начинал привыкать. На то, что она снова говорила именно туда, где у него уже и без того было больно.
— Вы останетесь здесь, — произнёс он низко.
— И позволю вам уйти с письмом, тетрадью и всем, что только что нашла? — Алина вскинула подбородок. — Нет.
Он сделал ещё шаг ближе.
Слишком близко.
В полумраке спальни его лицо казалось жёстче, чем обычно. Скулы резче. Рот — твёрдой линией. Но глаза… в них до сих пор жила та же ярость, что вспыхнула, когда он читал строки Аделаиды. Ярость, перемешанная с виной и чем-то ещё — чем-то, чему Алина всё ещё не хотела давать названия.
— Вы мне не доверяете, — сказал он.
Не вопрос.
И это, почему-то, задело сильнее, чем следовало.
— В этом доме я не доверяю даже чайнику, — ответила она тише. — Почему вы должны быть исключением?
Он смотрел несколько долгих секунд. Потом медленно выдохнул. И вдруг не стал спорить.
— Тогда берите тетрадь, письмо и подвеску, — сказал он. — И идёте за мной. Не отходя ни на шаг.
Это прозвучало почти как уступка.
Почти как забота.
Почти — потому что на деле всё равно оставалось приказом.
Алина быстро завернула вещи в кусок чистого полотна, которое Мира успела оставить на столике. Письмо, перевязанное чёрной лентой, жгло пальцы даже сквозь ткань — как будто внутри него лежали не слова, а ещё одна заноза из жизни прежней Аделаиды.
— Мира, — сказала она, не оборачиваясь. — Дверь запереть. Никого не впускать. Если кто-то будет спрашивать — я у милорда.
Девушка побледнела ещё сильнее, но кивнула:
— Да, миледи.
И именно тогда Алина заметила ещё одну деталь: Мира не спросила, страшно ли ей. Не стала уговаривать остаться. Просто приняла приказ.
Хорошо.
Очень хорошо.
Значит, в этом доме у неё уже есть хотя бы один человек, который смотрит не на прошлую Аделаиду, а на неё нынешнюю.
Бригитту уложили не в кладовой.
Её вынесли в боковую комнату при хозяйственном дворе — узкую, с одним столом, скамьёй и полками для свечей и счётных книг. Обычно здесь, вероятно, перебирали расходные ведомости и спорили о муке. Теперь пахло уксусом, воском и свежей смертью.
Она лежала на полу, на спине, руки по швам, будто кто-то нарочно придал телу приличную позу. Лицо посерело. Губы чуть приоткрыты. На подбородке — тонкая белая дорожка подсохшей пены.
Отрава.
Опять.
Но не совсем та же.
Алина присела рядом ещё до того, как кто-то успел сказать ей “не надо”.
На шее не было следов пальцев. На виске — ни удара. Под ногтями — чисто. Слишком чисто для женщины, которая боялась за свою жизнь и знала, что говорит опасные вещи. Значит, либо ей не дали даже понять, что происходит, либо она приняла яд сама.
Нет.
Сама — вряд ли.
Слишком поздно она решила жить, чтобы так красиво умереть через полчаса после признания.
— Никто не трогал? — спросила Алина.
— Только я проверила, дышит ли, — тихо сказала Ивона от двери. — Иваныч… то есть страж у входа позвал капитана. Потом — вас.
Хорошо. Почти чисто.
Алина взяла Бригитту за подбородок, повернула голову к свету. На губе — крохотная ранка. Не укус. Скорее царапина изнутри, будто что-то твёрдое быстро раздавили зубами.
Капсула? Стеклянная ампула? Сухой шарик яда?
Она осторожно провела пальцем по внутренней стороне губы.
И наткнулась на осколок.
Маленький. Острый. Почти прозрачный.
— Свет ближе, — сказала Алина.
Рейнар сам взял лампу и подошёл.
Опять слишком близко. Слишком молча. Слишком точно.
Она чувствовала его присутствие кожей, как чувствуют огонь на расстоянии шага. Тёплый свет дрожал на костяшках его пальцев, на жёсткой линии запястья, на жилке у большого пальца. Алина раздражённо напомнила себе, что перед ней труп и стеклянный осколок, а не повод замечать мужские руки.
— Что это? — спросил он.
— Похоже на тонкую капсулу или ампулу. Зажатую за щекой. — Она подняла глаза. — Если прикусить, яд уходит в рот почти мгновенно. Быстро. Тихо. Удобно.
Тарр мрачно выругался.
— Значит, её подготовили заранее.
— Или она сама давно носила это как страховку, — ответила Алина. — Но в такое я верю меньше. Она слишком долго молчала из страха, а не из верности красивому самоубийству.
Рейнар перевёл взгляд на тело.
— Кто был рядом с ней после нашего ухода?
— Никто, милорд, — ответил Тарр. — По моему приказу дверь стерегли двое. Воду принесли при них. Больше никто не входил.
— Воду? — переспросила Алина.
— Да, миледи, — тихо сказала Ивона. — Как вы велели.
Алина выпрямилась.
Вот оно.
— Кто принёс?
Страж у двери побледнел.
— Я… я поставил кувшин снаружи, миледи. Один из мальчишек с кухни передал. Сказал, для госпожи Бригитты, по приказу.
— Какого мальчишки? — тихо спросил Рейнар.
— Не знаю, милорд. Новенький. Рыжий, худой…
Тарр закрыл глаза на миг.
— Таких у нас полкухни.
— Не полкухни, — сказала Алина. — Ищите того, кто сегодня бегал в хозяйственный двор и знал, что Бригитту оставили без цепей, но под охраной. Это уже не случайность. Это скорость реакции.
Рейнар не отрывал взгляда от мёртвого лица Бригитты.
— Она успела что-то ещё сказать? — спросил он у Ивоны.
Та покачала головой.
— Только воды просила. И всё повторяла, что поздно… поздно.
Поздно.
Да. Для Бригитты — точно.
Алина снова посмотрела на тело.
Женщина, которую она ещё днём могла бы ненавидеть без остатка, теперь вызывала только горькую, усталую злость. На неё. На дом. На систему, которая позволяла одним травить, другим молчать, а третьим — так долго ничего не видеть.
