— Да, милорд.
— И ещё, — добавила Алина. — Пусть ей принесут воду. Чистую. Если она врёт, пусть делает это с ясной головой.
Бригитта посмотрела на неё с таким изумлением, будто впервые за много лет не поняла, кто перед ней — жертва, госпожа или палач.
— Не благодарите, — сказала Алина сухо. — Это не из жалости. Мне нужно, чтобы вы не умерли слишком удобно.
В покоях было темнее, чем ей помнилось.
Не от свечей — от ощущения.
Словно после всех сегодняшних смертей, разговоров и ужина сама спальня стала теснее, холоднее, настороженнее. Тот же тяжёлый полог, тот же камин, те же тени в углах. Но теперь Алина входила сюда не как жертва, очнувшаяся после покушения, а как человек, пришедший копать под слоем чужой лжи.
Мира уже ждала.
Увидев за её плечом генерала, она мгновенно отступила, но не растерялась.
— Миледи?
— Голубой зимний плащ Аделаиды, — сказала Алина. — Старый. Если его не сожгли из добрых побуждений.
Мира моргнула, но кивнула и бросилась в гардеробную.
Рейнар закрыл дверь сам.
Щелчок замка прозвучал слишком громко.
Алина обернулась.
— Это ещё зачем?
— Чтобы никто не вошёл.
— Как предусмотрительно.
— Я учусь у вас.
Она уже открыла рот, чтобы ответить, когда Мира вернулась с плащом — действительно голубым, из потёртой шерсти, почти немодным, с тёмной тесьмой по краю.
Алина взяла его в руки.
Ткань пахла старой зимой, лавандой и чем-то очень слабым, почти неуловимым. Не духами. Бумагой.
Хороший знак.
Она провела пальцами по подгибу.
Нащупала плотность.
Распорола ногтем шов.
Изнутри выскользнул крошечный ключ.
Мира ахнула.
Рейнар ничего не сказал.
Но его взгляд стал таким острым, что Алина почувствовала его почти между лопаток.
— Шкаф, — сказала она.
Гардеробная за спальней оказалась узкой, полной тяжёлых платьев, старых коробок, запаха сушёных трав от моли и той женской тишины, которая обычно хранит лишь тряпки и чужие привычки. Но теперь она казалась почти склепом.
Мира отодвинула зимние плащи.
В глубине шкафа, за боковой доской, действительно шла тонкая щель.
Алина вставила ключ в крохотную скважину, скрытую под резьбой.
Щелчок.
Панель отъехала.
За ней стояла небольшая шкатулка, обтянутая тёмно-синим бархатом.
Без украшений. Без гербов.
Очень не похоже на вещь, в которую благородная женщина складывает безделицы.
Скорее на то, во что она прячет последнее, что ещё принадлежит только ей.
Алина взяла шкатулку обеими руками.
Пальцы дрогнули.
Не от страха.
От того, как резко, больно, по-живому внутри кольнуло чужое чувство. Надежда, перемешанная с паникой. Как будто сама Аделаида когда-то прятала эту коробку с дрожащими руками и единственной мыслью: если меня не станет, пусть хоть это останется.
— Открывайте, — тихо сказал Рейнар.
— Я помню, что вы здесь, милорд.
— Я не дал вам забыть?
— К моему глубокому сожалению, нет.
Он ничего не ответил.
Алина подняла крышку.
Внутри лежали три вещи.
Тонкая тетрадь в тёмно-синем переплёте.
Сложенное письмо, перевязанное чёрной лентой.
И маленькая серебряная подвеска в форме детской ладони.
Мира тихо прикрыла рот.
Алина смотрела на подвеску дольше, чем следовало.
Детская ладонь.
Не просто память. Могильный якорь.
Пальцы сами потянулись к тетради.
На первом листе, аккуратным женским почерком, было выведено:
Если со мной что-то случится, значит, я была права.
Воздух в гардеробной кончился.
Алина медленно перевернула страницу.
Внизу шли строки. Неровные местами, будто писавшая то торопилась, то плакала, то стирала слова и переписывала снова.
Мне говорят, что я слаба и не помню половины сказанного. Но я помню запах в чае. Помню, как после него не чувствую ног. Помню, как в коридоре за стеной спорили о сроках, а потом, увидев меня, замолчали. Я ещё не безумна. Если это читают после моей смерти, значит, они победили.
Алина почувствовала, как по коже побежали мурашки.
Не от текста.
От голоса.
Тихого, сломанного, но отчаянно цепляющегося за собственный разум голоса женщины, которую все вокруг уже списали в удобное безумие.
Она перелистнула дальше.
Сегодня снова приходила женщина в дорожном плаще. Лекарь называл её «миледи», но не по имени. Бригитта боится её, хотя делает вид, что нет. Я слышала смех у служебной лестницы и шаги, будто мужские. Но это не мужчина. Я чувствую её духи — дым и морозные травы. После них у меня болит голова.
Дым и морозные травы.
Алина подняла глаза.
Рейнар стоял напротив, слишком неподвижный. В тени шкафа его лицо казалось почти высеченным из камня.
— Читайте дальше, — сказал он.
Голос прозвучал так низко, что Мира у двери едва заметно вздрогнула.
Алина перевернула ещё страницу.
Мне велели не тревожить Рейнара. Сказали, он устал от моих слёз и снова посчитает меня больной. Я больше не знаю, где правда. Но если ребёнок родится, я увезу его отсюда. Даже если придётся просить того, кого боюсь больше всех. Потому что теперь я боюсь не за себя.
У Алины сжалось горло.
Ребёнок.
Она перевернула ещё лист. Чернила внизу были размазаны.
Я сказала ему. Он смотрел так, будто не понял, радоваться или сердиться. А потом ушёл на совет, и в ту ночь мне впервые дали новый отвар.
Алина замерла.
Подняла голову на Рейнара.
Он не шелохнулся.
Только в глазах вспыхнуло что-то такое, от чего захотелось либо отвернуться, либо подойти ближе — и она сама не знала, какой из порывов опаснее.
— Вы не знали? — тихо спросила она.
Он молчал слишком долго.
Потом ответил:
— Мне сказали, что она боится ложной беременности. Что приступ сделал её мысли… путаными.
В гардеробной стало так тихо, что слышно было, как снаружи по стеклу бьётся ветер.
Лгали ему.
Методично. Спокойно. Годами.
И он позволял.
Потому что удобнее было считать жену слабой, чем признать, что рядом с ним её убивают.
Алина опустила взгляд в тетрадь.
Следующая страница была почти полностью исписана. И внизу — имя.
Не полное.
Только буква.
Если со мной что-то случится после бала, ищите ту, чьё имя начинается на «С». Но не верьте, что она действует одна. В доме ей помогают. И кто-то носит знак с буквой «Р», но это не Рейнар. Я видела такой на платке у человека, вошедшего в мою спальню, когда я уже не могла встать.
Алина перестала дышать.
«С».
Буква.
Дымный запах.
Платок с «Р», но не Рейнар.
То есть старый родовой знак? Инициалы другого имени? Фамильный вензель?
Она медленно закрыла глаза.
Наконец-то нити начали складываться.
Слишком медленно. Слишком поздно для Аделаиды. Но всё же.
— Миледи? — тихо позвала Мира от двери.
Алина открыла глаза.
Последняя страница тетради была почти пустой. Только несколько слов, нацарапанных дрожащей рукой.
Если я не доживу до весны, не позволяйте ей занять мои комнаты.
Комнаты.
Северное крыло.
Селина.
У Алины в груди стало совсем холодно.
Она закрыла тетрадь очень осторожно. Как будто держала не бумагу, а чужое сердце, которое наконец разрешили потрогать.
— Теперь вы понимаете, — тихо сказала она, не глядя на Рейнара, — почему она боялась.
Ответа не последовало.
Она подняла голову.
Он стоял ближе, чем прежде. Настолько близко, что в полумраке гардеробной видно было каждую жёсткую линию его лица. И впервые за всё время она не увидела в нём ни презрения, ни раздражения, ни холодной военной собранности.
Только ярость.
Не на неё.
Не даже на Аделаиду.
На самого себя — за то, что не увидел.
И это было почти страшнее всего остального.
— Покажите, — сказал он хрипло.
