Потому что «кто должен был умереть на самом деле» — это уже не про яд в бокале и не про хозяйственную возню вокруг комнат. Это про ошибку. Про подмену. Про то, что чья-то смерть была не случайностью, а частью заранее выстроенного порядка. И этот порядок вдруг дал трещину.
Алина медленно поставила кубок с водой.
Никто не шевелился.
Селина сидела у дальнего края стола с таким лицом, будто услышала не угрозу, а дурную шутку кухонной девчонки. Седой интендант побледнел. Один из капитанов уронил взгляд в тарелку. Освин и вовсе выглядел так, словно мечтал раствориться в подливе.
Рейнар поднялся.
Спокойно. Без лишних жестов. Именно так поднимаются люди, рядом с которыми остальные вспоминают, что смертны.
— Всем оставаться на местах, — сказал он.
Негромко.
Но даже канделябры, казалось, замерли.
Он перевёл взгляд на девчонку у двери.
— Веди.
Алина уже встала.
— Я с вами.
Один из старших офицеров, тот самый, что спорил о «женских советах» в лазарете, хмуро буркнул:
— Возможно, миледи лучше…
Она даже не посмотрела на него.
— Если здесь ещё есть кто-то, кто полагает, будто меня стоит отсылать из разговора о моей смерти, советую ему начать молиться быстрее, чем он думает.
По столу прокатилась тишина, густая, почти живая.
Рейнар не обернулся, но Алина почувствовала, как в воздухе рядом с ним дрогнуло что-то тёплое и тёмное. Не смех. Не одобрение. Скорее та опасная внутренняя усмешка, которую он позволял себе слишком редко.
— Идёмте, леди Вэрн, — произнёс он.
На этот раз он не ждал, что она пойдёт следом.
Просто знал.
Хозяйственная кладовая оказалась в дальнем конце нижнего крыла, там, где запахи дома переставали быть благородными и становились честными: мука, воск, щёлок, сушёные травы, мокрый лён, копоть, солёное мясо, старое дерево.
У двери стояли двое стражей. Один держал лампу. Второй — руку на мече.
Тарр был уже здесь.
И, что особенно интересно, Бригитта сидела не связанная. Просто на жёсткой лавке у стены, с прямой спиной и сложенными на коленях руками, будто пришла не на допрос, а на скучное совещание, которое терпит из чувства долга.
На лице — ни слёз, ни паники.
Только усталость. И то странное, вязкое выражение, которое бывает у людей, слишком долго державших в себе правду, но так и не решивших, выдаст ли она их или спасёт.
Она подняла глаза сначала на Рейнара.
Потом — на Алину.
На долю секунды в её взгляде мелькнуло нечто почти болезненное. Не ненависть, к которой Алина уже привыкла. Что-то другое. Почти… потрясение.
Словно Бригитта и сама до сих пор не свыклась с тем, что жертва сидит перед ней живая.
— Все вон, — сказал Рейнар.
Капитан Тарр не двинулся.
— Капитан останется, — спокойно возразила Алина.
Оба повернули головы к ней.
— Объяснитесь, — сказал Рейнар.
— Если Бригитта собирается лгать, при капитане ей будет сложнее вертеть фактами. Если говорить правду — кто-то, кроме нас, должен услышать её первой и целиком. Я не хочу потом спорить с половиной крепости о том, кто что «не так понял».
Тарр чуть склонил голову.
Рейнар смотрел ещё секунду, потом кивнул.
— Стража — за дверь. Капитан остаётся.
Когда створка закрылась, в кладовой стало тесно от тишины.
Алина не села.
Подошла к длинному столу у стены, где обычно разбирали бельё и пряности, и положила на него ладонь. Дерево было шершавым, чуть влажным. Из трещины пахло лавандой и затхлым полотном.
— Вы хотели говорить при мне, — сказала она. — Говорите.
Бригитта посмотрела на неё так, словно пыталась совместить две женщины в одном лице — прежнюю и нынешнюю — и это до сих пор давалось ей с трудом.
— Вы изменились, миледи.
— Как жаль, что это не тема нашего разговора.
Уголок рта Бригитты дрогнул.
— Нет, не тема. — Она перевела взгляд на Рейнара. — Но, возможно, причина того, почему разговор вообще состоится.
— Кто должен был умереть? — холодно спросил он.
Бригитта медленно разжала пальцы на коленях.
— Не леди Вэрн.
Алина почувствовала, как что-то внутри похолодело ещё сильнее.
Не она.
Значит, Бригитта не просто пытается снять с себя вину. Она меняет саму геометрию истории.
— Продолжайте, — сказала Алина.
Экономка опустила взгляд на свои руки.
— Первый раз я поняла это три месяца назад. Когда лекарь начал менять отвары. Сначала мелочи: больше сонного корня, сильнее успокоительные сборы, курильницы на ночь. Я думала, он просто следует приказу успокоить вас, миледи. Тогда все говорили, что вы… — она едва заметно запнулась, — что вы снова тревожны, неуравновешенны, склонны к припадкам.
— Все или вы тоже? — тихо спросила Алина.
Бригитта подняла глаза.
— Я думала, вы несчастны. И очень неудобны для этого дома. Это не одно и то же.
— Удобное оправдание, — заметила Алина.
— Не оправдание. Поздно для него. — Экономка медленно вдохнула. — Потом я увидела хозяйственные книги. Списания по редким травам. Не кухонным и не лекарским обычным. Тем, что привозят только по личному запросу для родов, сильных болей… или тихой порчи крови.
Тарр чуть заметно напрягся.
Рейнар стоял, не меняя позы, но воздух вокруг него становился всё тяжелее.
— Почему вы не пришли ко мне сразу? — спросил он.
Бригитта усмехнулась коротко и безрадостно.
— Потому что три месяца назад вы бы решили, что я защищаю миледи от неё самой. Как и все. Потому что вы не слышали её, милорд. Вы слышали только усталость от брака.
Слова упали в кладовую тяжело.
Алина не посмотрела на Рейнара.
Не потому что боялась увидеть его лицо. Потому что не хотела увидеть слишком многое.
— И всё же, — тихо сказала она, — кто должен был умереть?
Бригитта перевела взгляд на неё.
— Ребёнок.
Тишина оборвалась так резко, что Алина услышала собственный пульс.
Ребёнок.
Чужая память ударила в голову не образом даже — болью. Низ живота. Холод простыней. Чужой плач, тихий, истерзанный, в подушку. Голос лекаря: «Тело слабое, леди, не удержало». И чьи-то руки, снимающие окровавленное бельё так быстро, будто стыд нужно было убрать раньше самой смерти.
Алина резко схватилась за край стола.
Мир на мгновение качнулся.
Рейнар сделал полшага вперёд.
— Аделаида.
Она вскинула руку, не глядя на него.
Не сейчас.
Только не сейчас.
Чужая память шла рывками, как кровь из плохо ушитого сосуда. Обрывки. Неясные. Но уже достаточные, чтобы стало по-настоящему холодно.
Ребёнок был.
Был.
И умер.
А вместе с ним, похоже, умерла и та часть Аделаиды, которая ещё пыталась верить людям в этом доме.
— Вы знали? — спросила Алина, и собственный голос прозвучал чужим.
Вопрос был адресован не Бригитте.
Рейнар не ответил сразу.
Когда она всё-таки подняла на него взгляд, лицо у него стало жёстче камня. И только в глазах было то, чего она раньше не видела: не ярость, не раздражение.
Вина.
Глухая. Старая. Пережатая так давно, что превратилась в железо.
— Мне сказали, — произнёс он тихо, — что беременность сорвалась сама. Из-за слабости, истощения и… приступов.
Конечно.
Алина едва не рассмеялась. Если бы не хотелось ударить кого-то первым, рассмеялась бы точно.
— Разумеется, — сказала она. — Как же удобно.
Бригитта опустила голову.
— Я видела простыни, миледи. И кровь раньше срока. И лекарь тогда тоже давал вам отвар — другой, не из обычных. После него вы спали почти двое суток. А когда проснулись, вам сказали, что всё уже кончено и лучше не бередить сердце.
Алина закрыла глаза.
На этот раз память пришла яснее.
Пустота в теле. Ощущение, что внутри вынули нечто большее, чем просто плод. Боль в груди, когда даже дышать хотелось не от жизни, а от инстинкта. И одиночество. Такое полное, что на его фоне даже страх казался компанией.
