Бедная девочка.
Бедная, сломанная, нелюбимая девочка, которую все здесь называли истеричкой.
Она действительно хотела любви.
А получила чужой дом, холодного мужа и людей, методично стиравших её с лица жизни.
— Почему вы уверены, что убивали не её, а ребёнка? — спросила Алина, не открывая глаз.
— Потому что после выкидыша всё должно было прекратиться, — ответила Бригитта. — Так мне сказала одна из девок лекарской прислуги, пока была пьяна и глупа. Что “главное уже сделано” и что теперь леди сама себя доест слезами. Но не прекратилось.
Алина открыла глаза.
Вот.
Вот где менялся смысл.
— Значит, первый замысел был убрать наследника, — медленно сказала она. — А когда это сработало, меня… Аделаиду… оставили умирать долго. Либо потому что это было удобно, либо потому что кому-то понравилось.
— Да, — глухо сказала Бригитта.
Рейнар стоял неподвижно. Только пальцы на спинке стула у стены сжались так, что побелели костяшки.
— Кто отдал приказ? — спросил он.
Экономка покачала головой.
— Я не знаю. Но лекарь боялся не вас, милорд. Не стражу. Женщину.
Тарр резко поднял голову.
— Какую именно?
— Не знаю. — Бригитта перевела дыхание. — Несколько раз она приходила в старое зимнее крыло. Никогда через парадную галерею. Всегда через служебную лестницу. Пахла сильными духами с дымной нотой и носила мужские плащи в дорогу. Я не видела лица — только раз, мельком, под капюшоном. Но слышала голос. Низкий. Уверенный. И лекарь рядом с ней был белее простыней.
Дымная нота.
Алина медленно распрямилась.
Клочок ткани с буквой «Р». Чужой запах дыма и смолы. Мужской батист. Тот самый, найденный в комнате после покушения.
Она резко перевела взгляд на Бригитту.
— Когда это было?
— Первый раз — ещё до… — экономка на миг запнулась, — до потери ребёнка. Потом реже. Последний — недели две назад.
— И вы молчали.
В голосе Алины не было крика. Только усталое, очень точное отвращение.
Бригитта выдержала её взгляд.
— Я думала, хуже уже не станет.
— Поздравляю, — тихо сказала Алина. — Вы ошиблись.
Рейнар оттолкнулся от стула и подошёл к окну кладовой. Маленькому, высокому, почти бесполезному. Постоял секунду, две. Потом обернулся.
— Почему сейчас? — спросил он. — Почему вы заговорили только теперь?
На этот раз Бригитта не отвела глаз.
— Потому что утром я увидела вас с ней за столом, милорд.
В кладовой стало тихо до звона.
— И что? — холодно спросил он.
— И поняла, что если сегодня она умрёт, вы не отмахнётесь как раньше. — Бригитта перевела взгляд на Алину. — Потому что вы уже смотрите на неё не так, как на прежнюю леди Вэрн.
Алина ощутила, как воздух в груди стал слишком тесным.
Тарр у стены сделал вид, будто его больше всего на свете занимает бочка с солёной рыбой.
Умный человек.
Очень.
— Вы решили сыграть на этом? — спросила Алина.
— Я решила выжить, миледи. — Бригитта устало выпрямилась. — И, если можно, хоть раз не опоздать.
Честно.
Отвратительно честно.
Алина отвернулась первой.
Подошла к полке с льняными свёртками, провела пальцами по ткани — чистой, сухой, сложенной слишком аккуратно для дома, в котором всё давно гнило изнутри. Мысли шли быстро. Острыми нитями.
Ребёнок.
Лекарь.
Женщина с дымным запахом.
Служебная лестница.
Северное крыло.
Лисса, выдёргивающая её платок.
И ещё — Аделаида, которая, возможно, не просто сходила с ума от страха, а пыталась что-то оставить после себя. Записку. След. Дневник.
Дневник.
Мысль пришла так резко, что Алина обернулась.
— После потери ребёнка она что-нибудь прятала? — спросила она. — Бумаги, письма, книги? Что-то, к чему никого не подпускала?
Бригитта моргнула.
— Была одна тетрадь. Маленькая. В тёмно-синем переплёте. Леди прятала её не в письменном столе, а в шкатулке для ниток. Потом перестала.
— Потом — это когда?
— После зимнего бала. Когда вы… — она осеклась и поправилась: — когда леди три дня не выходила из спальни и сказала, что больше никому не верит.
Алина почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Где тетрадь сейчас?
Бригитта замялась впервые по-настоящему.
— Я не знаю. Но шкатулка всё ещё в старой гардеробной, за вашей спальней. Леди не позволяла её трогать.
Рейнар повернул голову.
— Гардеробная не осматривалась?
Тарр нахмурился.
— Покои проверяли после покушения поверхностно, милорд. Больше на оружие и входы. Не на женские вещи.
— Прекрасно, — тихо сказала Алина. — Значит, хоть что-то в этом доме пережило вашу доблестную осторожность.
Тарр, к его чести, даже не попытался защищаться.
Рейнар посмотрел на неё.
— Мы идём туда сейчас.
— Нет. — Алина покачала головой. — Если кто-то следил за гардеробной, шум после ужина его уже насторожил. И если там есть записи, их могли успеть вынести.
— Тогда тем более сейчас.
— Сейчас я пойду туда одна.
— Нет.
Вот и всё.
Одно слово.
Тяжёлое, спокойное, окончательное.
Алина медленно повернулась к нему.
— Почему?
— Потому что вас уже душили в собственной спальне, подсовывали яд, пытались подставить трупом и, как выяснилось, годами убивали всё, что могло вас привязать к этому дому. Мне продолжать?
— Не впечатляет. Я всё это уже прожила.
— Именно поэтому вы никуда не пойдёте одна.
В его голосе не было повышенных нот. Но Алина вдруг слишком ясно почувствовала: ещё шаг — и они оба забудут, что в кладовой есть кто-то кроме них.
Плохо.
Очень плохо.
— Милорд, — тихо произнесла Бригитта, — шкатулка стояла не в гардеробной на виду. Леди прятала её за фальшивой стенкой в шкафу для зимних плащей.
Алина резко повернула голову.
— Откуда вы знаете?
— Потому что один раз приносила туда горячий кирпич для ног. И увидела, как леди прячет ключ в подгиб старого голубого плаща. Она не заметила меня.
Хорошо.
И ещё хуже.
Потому что это уже пахло настоящей памятью, настоящим следом, который Аделаида оставила неосознанно — или единственным способом, на который у неё хватило сил.
— Значит, идём, — сказала Алина.
Рейнар не сводил с неё взгляда.
— Вместе.
— Не командуйте мной в таких вещах.
— Я командую всей крепостью. С чего бы вам быть исключением?
— С того, что это мои комнаты.
Он сделал шаг ближе.
— В которых вас чуть не убили.
— А если я хочу найти то, что прежняя Аделаида прятала именно от вас?
Слова сорвались раньше, чем она успела решить, стоит ли бить именно туда.
И попали.
Очень.
Рейнар остановился.
В золотых глазах вспыхнуло что-то тёмное, резкое, почти болезненное. Не ярость на неё. Хуже. На себя. Или на память, которую она задела.
— Тогда, — произнёс он слишком спокойно, — у вас есть прекрасный шанс сделать это у меня на глазах.
Тарр всё-таки кашлянул в кулак.
Бригитта опустила голову.
Слишком поздно.
Напряжение уже разлилось по кладовой густым горячим маслом.
Алина смотрела на Рейнара и с раздражающей ясностью понимала две вещи сразу. Первая: он не отступит. Вторая: часть её не хочет, чтобы он отступал.
Проклятье.
— Хорошо, — сказала она. — Но когда мы найдём тетрадь, вы не вырываете её у меня из рук.
— Зависит от того, что там будет.
— Нет. Не зависит.
Он склонил голову набок, будто раздумывал, стоит ли сейчас её придушить или подождать до спальни.
— Вы невозможны.
— Вы уже говорили.
— А вы, похоже, так и не устали это доказывать.
— У меня был насыщенный день.
На этот раз уголок его рта всё-таки дрогнул.
Быстро. Опасно.
И от этого короткого движения внутри у неё вдруг стало совсем не к месту тепло.
Непозволительно.
— Капитан, — сказал Рейнар, не отрывая взгляда от Алины. — Бригитту под охрану. Но без цепей. Её никто не трогает, не поит и не уводит без моего приказа.
