Седой мужчина поджал губы.
— В крепости ходит много преувеличений, миледи.
— Вижу. Например, что в лазарете можно выжить без кипячёной воды и чистых перевязок.
На этот раз кто-то поперхнулся уже всерьёз.
Освин втянул голову в плечи.
Интендант прищурился.
— Это жалоба?
— Это наблюдение.
— Лазарет всегда работал по прежнему порядку.
— Потому и работал плохо.
Рейнар не вмешивался.
Сидел рядом, не глядя на неё, разрезал мясо с тем спокойствием, от которого становилось ясно: он отлично понимает, что происходит, и намеренно даёт ей пространство.
Опасный союзник.
Очень.
Слуга вернулся с кувшином. Запечатанным воском.
Алина кивнула:
— Открой.
Он выполнил. При всех.
И только после этого она позволила налить воду в кубок.
В дальнем конце стола послышался тихий женский голос:
— Кажется, у леди Вэрн после болезни появились новые привычки.
Селина.
Конечно.
Алина повернула голову.
Селина сидела дальше по столу, в тёмно-винном платье, как утром, только теперь при свече её красота казалась ещё более опасной — как лезвие, отполированное до блеска. Она улыбалась. Очень легко. Очень светски.
И смотрела прямо на Алину.
— После болезни, — ответила Алина, — у некоторых появляется вкус к осторожности. У других — к чужим комнатам.
В зале стало тихо так быстро, будто кто-то резко закрыл окна.
Селина не вздрогнула.
Только чуть сильнее сжала нож.
— Не понимаю, о чём вы, леди Вэрн.
— Какая жалость. А я как раз начала надеяться, что в этом доме кто-то всё-таки понимает, что происходит.
Один из офицеров у дальнего конца уставился в тарелку так старательно, будто там могло обнаружиться спасение.
Рейнар поставил кубок.
Без звука.
Но от этого движения стол напрягся ещё сильнее.
— Достаточно, — сказал он.
Опять это слово.
И снова — не ей.
Селина первой отвела взгляд.
Маленькая победа. Почти невидимая. Но Алина её почувствовала.
Седой интендант решил, видимо, что молчание стало слишком опасным, и вмешался:
— Насколько мне известно, миледи сегодня проявили необычайный интерес к лазарету.
— Если под “интересом” вы имеете в виду желание, чтобы солдаты генерала не умирали от грязных бинтов, то да, — ответила Алина.
— Солдаты всегда умирали, — сухо бросил один из капитанов. — Война, миледи, не любит щёлок и женские советы.
Она повернула голову к нему.
Лет сорок. Плотный. Самоуверенный. Из тех, кто привык называть грубость прямотой.
— Война, — сказала Алина спокойно, — может не любить что угодно. Но гниль в ране любит грязь. А лихорадка любит тех, кто считает чистую воду женской прихотью.
Несколько молодых офицеров у края стола опустили головы, пряча усмешки.
Капитан побагровел.
— Вы ставите под сомнение весь порядок гарнизона?
— Да, — сказала Алина.
Прямо.
Без украшений.
Слово упало на стол, как нож.
Теперь на неё смотрели уже все.
Она поставила кубок с водой.
— Если в вашем гарнизоне раненым меняют повязки серыми тряпками, инструменты валяются рядом с грязным бельём, а тяжёлые раны называют “ничего опасного”, чтобы не утруждать себя лишней работой, я ставлю это под сомнение. При всех. И ещё раз поставлю.
Тишина.
Та самая.
Перед бурей.
Капитан открыл рот.
Но Рейнар опередил:
— Леди Вэрн права.
Всё.
Иногда хватает четырёх слов, чтобы половина стола мысленно подавилась собственным мясом.
Седой интендант медленно повернулся к генералу.
— Милорд…
— Завтра к полудню, — холодно произнёс Рейнар, — я хочу видеть новый порядок по лазарету, воде, перевязочному льну и снабжению. Не через неделю. Не “когда будет удобно”. Завтра.
Интендант побледнел.
— Но это потребует перерасчёта запасов…
— Тогда считайте быстрее.
Алина не смотрела на него.
На Рейнара — тоже.
Но чувствовала слишком остро, что воздух рядом с ним стал горячее.
Он не просто не опроверг её. Он дал её словам силу приказа.
И если утром это было почти любопытством, то сейчас — уже союзом. Временным, опасным, но ощутимым.
Её это одновременно злило и… нет. Не радовало. Этому слову здесь было не место.
Согревало.
Вот именно поэтому и злило.
Ужин продолжился. Формально.
По сути — уже нет.
Люди ели, говорили, но каждый теперь прислушивался не к блюдам, а к тому, кто и как посмотрит на леди Вэрн. Кто первым рискнёт. Кто проглотит. Кто отвернётся.
Алина заметила много.
Освин, старающийся не встречаться с ней глазами. Двух молодых офицеров, уже шепчущихся о Лорне. Селину, молчавшую слишком красиво. Ивону у стены за слугами — значит, Рейнар и туда поставил её не просто так. А ещё хлеб. Пересушенный. Снова.
Она взяла кусок, разломила и положила обратно.
— Хлеб всё ещё плох, — сказала она почти буднично.
Седой интендант едва не задохнулся.
— Простите?
— Пересушен. Значит, либо печи ведут плохо, либо муку экономят. И то, и другое говорит о том, что кухню пора проверять так же, как лазарет.
Теперь уже даже молодые офицеры не скрывали улыбок.
Потому что стали понимать: это не случайный выпад. Не истерика. Не обида. Она действительно смотрит. Замечает. И вытаскивает наружу то, что все давно привыкли считать фоном.
Очень неудобная женщина.
И очень полезная, если она на твоей стороне.
Алина увидела, как Лорн, сидевший в дальнем конце уже не на койке, а на принесённом стуле — упрямый мальчишка, конечно, — поймал её взгляд и едва заметно кивнул.
Этого хватило.
Слух уже пошёл.
Не “безумная жена генерала”. Уже нет.
Жена генерала, которая умеет лечить.
И вдруг она почувствовала на себе ещё один взгляд.
Тяжёлый. Низкий. Почти осязаемый.
Рейнар.
Он не смотрел на неё открыто. Казалось, разрезал мясо, слушал капитана слева, делал всё, что должен делать хозяин стола.
Но она знала.
И, похоже, знала уже слишком хорошо, когда именно он смотрит.
— Что? — тихо спросила она, не поворачивая головы.
— Вы довольны? — так же тихо отозвался он.
— Тем, что половина вашего окружения мечтает меня отравить, а вторая — удавить за новые котлы?
— Тем, что вас услышали.
Алина перевела дыхание.
Потом всё-таки повернула голову.
Он смотрел прямо на неё.
И в этих золотых глазах было что-то, чему она ещё не придумала безопасного названия. Не мягкость. Не нежность. Уважение — да, но не только. Интерес — опасный, тёмный, уже слишком личный.
— Это ещё не победа, — сказала она.
— Нет, — ответил Рейнар. — Но это уже не ваше падение.
И вот это ударило сильнее, чем следовало.
Потому что он увидел.
Увидел то же, что увидела она ещё утром в коридорах: весь дом ждал её краха. Слёз. Сцены. Позора. Возвращения старой Аделаиды.
А она вместо этого сидела здесь, пила воду при всех и перестраивала его крепость с середины ужина.
Опасно.
Очень опасно — слышать это от него и позволять себе хоть что-то чувствовать в ответ.
Алина уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь колкое, привычное, спасительное, когда двери зала распахнулись.
Вбежала кухонная девчонка.
Совсем юная. Бледная. В муке по локти. Дышала так, будто её гнали через весь двор плетьми.
— Милорд! — выдохнула она. — Простите… я… там в хозяйственной кладовой… госпожа Бригитта…
Она осеклась, увидев стол, гостей, Алину.
Рейнар встал медленно.
— Что с Бригиттой?
Девчонка задрожала.
— Она… она говорит, что хочет говорить только при вас. И только при миледи. Потому что… — голос сорвался, — потому что знает, кто должен был умереть на самом деле.
Глава 6. Тайна прежней Аделаиды
Фраза повисла над столом, как нож.
Не крик. Не истерика. Хуже — тишина, в которой каждый услышал ровно столько, сколько боялся услышать для себя.
