Замечательно.
Она сделала несколько глотков воды и велела:
— Рассказывайте по порядку.
Мира тут же выложила на стол стопку платков. Ивона — связку ключей, уже других, не Бригиттиных, и тонкую тетрадь с пометками по белью.
Один платок действительно отсутствовал.
Серый, с тёмной вышивкой по краю.
— Кто имел доступ? — спросила Алина.
Ивона открыла тетрадь.
— Ваше бельё собирала Лисса. До вчерашнего вечера. Потом, по распоряжению госпожи Бригитты, часть вещей велели перебрать и перенести в северную кладовую.
— Зачем?
Мира и Ивона переглянулись.
— Сказали, что в верхнем крыле будет перемена комнат, миледи, — осторожно произнесла Ивона. — Такое бывает, когда ждут гостей.
Конечно.
Алина провела пальцем по вышивке на ближайшем платке.
— Значит, Лисса могла взять мой платок сама.
— Могла, — кивнула Ивона. — Но в тетради нет отметки, что что-то пропало. А я привыкла, чтобы была.
— И кто ведёт тетради обычно?
— Я. Но последние три дня госпожа Бригитта забрала хозяйственные книги к себе.
Очень удобно.
— Мне нужны все записи, — сказала Алина. — По белью, кухне, настоям и переселению комнат. Всё, что госпожа Бригитта забирала к себе.
— Это непросто, миледи, — осторожно сказала Ивона. — У неё свой шкаф. И второй ключ, о котором не все знают.
Алина подняла глаза.
— Зато теперь знаю я.
Мира тихо положила рядом ещё одну вещь.
Клочок красной шерстяной нити.
— Я принесла для сравнения, миледи. Из прачечной.
Алина взяла его и положила рядом с платком.
Точно такой же цвет. Грубая шерсть. Не украшение, не шитьё.
Отметка.
— Хорошо, — сказала она. — Значит, северное крыло действительно связано не только со слухами.
В дверь постучали.
Коротко. Не слуга. Не робкая прачка.
Рейнар.
Она поняла это прежде, чем Мира успела открыть.
И, к собственному раздражению, успела заметить, как сердце чуть сбилось с ритма.
Дурость.
Мира открыла дверь.
Он вошёл без плаща, в тёмной форме, будто вечер уже принадлежал ему по праву. На этот раз без той ледяной отстранённости, с которой появлялся утром. Усталость проступала сильнее. Скулы жёстче. Взгляд тяжелее.
Но главное — он был здесь не случайно.
— У вас четверть часа до ужина, — сказал Рейнар, окинув комнату быстрым взглядом. Мира, Ивона, платки, нить, записи. — Потом спускаемся.
— Вы сами пришли меня провожать? — спросила Алина. — Какая честь.
— Я пришёл убедиться, что вы не решите в оставшееся время вскрыть ещё один подвал.
— Только если там плохо стирают бельё.
Его взгляд скользнул по столу.
— Нашли что-то?
— Да. У Бригитты слишком много удобных совпадений. У Лиссы в руках оказался именно мой платок из набора, который вчера перебирали для северного крыла. А под ногтем у неё — красная нить. Такой помечают бельё северной гостевой.
Рейнар не двинулся.
Только лицо стало жёстче.
— Значит, северная гостевая готовилась давно, — тихо сказал он.
— Или кто-то очень хотел, чтобы я так подумала.
Он посмотрел на неё. Долго. Почти неподвижно.
— Вы всё ещё считаете, что я лгал насчёт этих комнат?
Вопрос прозвучал ровно. Но за ровностью чувствовалось что-то ещё. Не обида — он не был похож на человека, который позволяет себе такую роскошь. Скорее опасное, сдержанное ожидание.
Алина встала.
Мира и Ивона немедленно отступили к стене, став почти незаметными. Очень правильно.
— Я считаю, — сказала она тихо, — что в этом доме мне каждый час подсовывают новую ложь. И мне приходится выбирать, какая из них ваша, а какая — нет.
В его глазах вспыхнуло что-то тёмное.
Он шагнул ближе.
— Выбирайте осторожно.
— Я пытаюсь.
— Нет. — Ещё полшага. — Вы пытаетесь уколоть туда, где, как вам кажется, больнее.
— А вам больно?
Вопрос вырвался раньше, чем она успела его проглотить.
Плохой вопрос.
Очень.
Потому что воздух в комнате сразу изменился. Мира у стены перестала дышать, кажется, вовсе. Даже огонь в камине будто притих.
Рейнар остановился в шаге.
Слишком близко.
— Не проверяйте, — произнёс он низко.
— Уже поздно.
Собственный голос прозвучал хриплее, чем следовало.
Он опустил взгляд на её шею, где под воротом всё ещё скрывались следы удушья, потом — на губы, и это длилось ровно миг. Один. Но Алина почувствовала его как прикосновение.
Проклятье.
— Вечером, — сказал он наконец так, будто напоминал и себе, и ей. — Вы обещали осмотреть плечо.
— После ужина.
— После того, как перестанете провоцировать офицерский стол.
— Я не провоцирую. Я дышу. Их это уже раздражает.
Теперь он всё же усмехнулся. Коротко.
— Ужин обещает быть занятным.
— Для кого?
— Для тех, кто до сих пор считал вас слабостью.
Он сказал это без тепла. Без ласки. Как факт.
И от этого слова вдруг легли тяжело и правильно.
Не слабостью.
Значит, уже не так её видит.
Опасно. Очень опасно — замечать такое и позволять этому иметь значение.
Алина отвернулась первой. Подошла к столу, коснулась пальцами графина с водой, лишь бы что-то сделать руками.
— Тогда идём, — сказала она. — И раз уж это ужин с врагом, я хочу хотя бы знать, кого сегодня считать врагом официально.
— Почти всех, — спокойно ответил Рейнар.
— Прекрасно. Значит, ошибиться будет трудно.
Большой зал оказался именно таким, каким должен быть зал крепости, где привыкли больше к приказам, чем к радости.
Длинный стол, тёмное дерево, канделябры, свет которых не смягчал, а только подчёркивал жёсткие линии лиц. На стенах — штандарты, оружие, головы зверей. Офицеры в форме. Несколько женщин — жёны старших командиров или родственницы дома. И тишина.
Та самая, что опускается перед ударом.
Когда Рейнар вошёл первым, все поднялись.
Когда следом вошла Алина, тишина стала другой.
Её узнали.
Не как миледи. Как проблему, которая должна была уже исчезнуть, а вместо этого идёт рядом с генералом в простом сером платье, с высоко поднятой головой и без единого намерения рассыпаться в извинениях.
Слуги замерли у стен.
Один из молодых офицеров — тот самый, что утром смотрел на неё в коридоре с ожиданием скандала, — едва не поперхнулся вином.
Прекрасно.
Рейнар не предложил ей место в конце стола, не отодвинул в сторону, не спрятал за спинами.
Он подвёл её к своему правому боку.
К своему месту.
Алина почувствовала, как десятки взглядов впиваются в кожу.
Вот так.
Значит, играть он умел не только клинком.
— Садитесь, леди Вэрн, — произнёс он спокойно.
Она села.
И только после этого сели остальные.
Слуга уже тянулся поставить перед ней кубок вина, когда Алина подняла руку.
— Нет.
Мужчина замер.
— Вода, — сказала она. — Запечатанный кувшин. При мне.
Тишина дрогнула.
Где-то в дальнем конце стола кто-то негромко кашлянул, пряча смех или недоумение. Одна из дам подняла брови. Освин, к её удовольствию, сидевший ближе к середине, сделал вид, будто вообще не существует.
Слуга перевёл беспомощный взгляд на генерала.
— Выполняй, — сказал Рейнар.
Слуга исчез.
Алина не смотрела по сторонам, но кожей чувствовала, как зал уже гудит без звука. И дело было даже не в воде. В тоне. В том, что она потребовала, а хозяин дома подтвердил.
Порядок сдвинулся.
Чуть-чуть.
Достаточно, чтобы все это заметили.
— Не боитесь прослыть капризной? — негромко поинтересовался мужчина по другую сторону от Рейнара. Старше, с седыми висками и недобрым умным взглядом. На рукаве — знак старшего интенданта.
— После попытки отравления? — спокойно спросила Алина. — Не особенно.
Несколько человек всё-таки подняли глаза от тарелок.
Вот и отлично.
Она не собиралась делать вид, что ничего не случилось.
