Личная ассистентка для орка (СИ) - Мадьяр Рина

Страшно ошибиться. Страшно сделать недостаточно. Просто страшно.

К вечеру, когда сумерки вползают в высокие окна цеха и окрашивают станки в синеватый свинец, я всё ещё сижу за своим столом. Бумаги не движутся. Миссис Элси приносит чашку холодного, недопитого чая. Её рука мелко дрожит, и чашка бренчит о блюдце.

— Вы ведь не пойдёте, барышня? — шепчет она, и в шёпоте слышится мольба.

— Не могу не пойти, — отвечаю каким-то плоским, чужим голосом, который эхом разносится по тихому помещению.

Платье. Эта проблема кажется мелкой, почти пошлой на фоне тюрьмы и возможного разгрома. Но она вырастает в непреодолимый утёс. Миссис Элси тогда внезапно приносит одно-единственное платье, бережно упакованное в белую ткань.

— Это не моё, барышня, — её голос становится ещё тише. — Это хозяйкино. Из её прошлой жизни. До замужества. Она говорила хранить для трудного дня.

Она разворачивает ткань и там я вижу платье безнадёжно, бесповоротно устаревшее. Мода двадцатилетней давности. Нелепые рукава-буфы, наивный, почти детский вырез, цвета унылой, выцветшей сирени, которую когда-то с претензией называли “пепел розы”. Это платье молодой провинциальной дворянки без большого состояния и столичного вкуса, отчаянно пытающейся казаться своей. Платье-неудачница.

Я молча смотрю на него. Лора, появившись как раз в этот момент, не издаёт ни звука. Потом закусывает губу.

— О… — глухо восклицает она. — Идеально.

— Идеально для чего? — мой голос ломается на полуслове. — Чтобы надо мной смеялись? Чтобы они окончательно убедились, что Вивьер пала так низко, что даже приличного платья надеть не может?

— Чтобы вас жалели, — поправляет она безжалостно. — И чтобы ваши слова прозвучали не как угроза взбунтовавшейся баронессы, а как отчаянный крик женщины, которую довели до того, что она надела… это. Жалость разъедает уверенность сильных. Им станет неудобно. А когда сильным неудобно, они делают ошибки.

Я прикасаюсь к ткани. Она хорошего качества, плотная. Фасон… Я представляю, как в таком же, может быть, ходила моя мать в моём возрасте. Как на неё, наверное, тоже смотрели с жалостью. Жар стыда, острого и живого, заливает щёки, шею, уши. Надеть это значит публично, добровольно примерить ярлык полного социального краха. Не стать работницей, а стать жалкой аристократкой, не сумевшей сохранить даже видимость приличий.

Лора делает шаг вперёд.

— Они убили мою сестру, — говорит она вдруг, тихо и чётко. — Не в прямом смысле. Она работала прачкой в имении де Ланкра. Узнала что-то, стала задавать вопросы. Через месяц её нашли в канале. Случайность. Несчастный случай. Я хожу по их домам, вижу их вблизи. И жду. Я ждала годами. Вы мой шанс. Я не прошу вас о мести. Я просто говорю, что ваше жалкое платье это мой лучший инструмент за все эти годы. Не отказывайтесь от него.

Её откровенность бьёт сильнее просьбы о помощи. Она делает меня сообщницей, раскрывая карты и у неё свои, кровавые счёты. Киваю. Разве у меня есть выбор?

— Надо его подогнать, — говорю я уже куда спокойнее.

Лора оживает. Она работает быстро, её пальцы летают с иглой. Она не меняет фасон, но немного убирает самое кричащее, слегка утягивает лиф, чтобы уродливые буфы не висели как тряпки. Она превращает катастрофу в управляемое бедствие.

Волосы она зачёсывает назад так туго, что кожа на висках натягивается. Никаких украшений у меня нет, выходит придётся идти только в этом платье, которое, надеюсь, скроет мои сапоги.

С людьми я договорилась заранее, которые будут меня сопровождать. Томас и Лео уже стоят у задних ворот, оборачиваются, как только открываю дверь и я вижу, как их взгляды скользят по моему платью.

— В этом идёте? — уточняет Томас, приподнимая бровь. — Они вас, барышня, за порог не пустят. Или пустят, чтобы потом насмеяться.

— Значит, мне нужны те, кто гарантирует, что меня не вышвырнут сразу в грязь, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Мне нужны свидетели. С улицы. Чтобы если со мной что-то случится за этими стенами, был кто-то, кто видел начало. Гильдии поверят вам быстрее, чем мне в этом… — я делаю жест в сторону платья.

Лео хмурится, переминаясь с ноги на ногу.

— Нас туда и близко не подпустят.

— Вы будете не со мной внутри, — объясняю я. — Вы будете у служебного входа. Как будто ждёте свою хозяйку. Ваша задача слушать. Если услышите шум, крики, громкие голоса тоже начинайте кричать. Кричите, что баронессу Вивьер бьют. Что её задерживают. Кричите громко, на весь квартал.

— И это сработает? — слышу в голосе Томаса скептичные нотки.

— Нет, — честно признаюсь я. Горькая правда лучше сладкой лжи. — Это не остановит стражу. Но это создаст шум. А публичный скандал у дверей герцогини это то, чего они сейчас боятся больше всего. Это лишит их возможности сделать всё тихо.

Они переглядываются. Молчат. Потом Томас кивает, коротко и резко.

— Ладно. За шум мы отвечаем.

Глава 35

Мы выходим в уже совсем тёмные переулки. Я иду посередине, и уродливая сирень моего платья поглощает скудный свет, делая меня тёмным пятном. Томас и Лео шагают по бокам, их тени длинны и неуклюжи. Мы не похожи на отряд. Мы похожи на странную, печальную процессию.

Двор герцогини ослепляет. Каждый фонарь словно маленькое солнце, музыка льётся из распахнутых окон, смех звучит стеклянно и беззаботно. Всё это кажется бутафорским, ненастоящим. Лора указала на узкую калитку у высокой стены для поставок и слуг. Сердце колотится так громко, что я боюсь, его услышат.

Проскальзываем внутрь. В узком, пропахшем луком и пирогами коридоре сталкиваемся с юным поварёнком. Его взгляд пробегает по моему нелепому платью, по грубым лицам Томаса и Лео, после чего он молча отступает к стене, делая вид, что увлечённо рассматривает пятно на потолке. Мы проходим.

Томас и Лео остаются в тени у огромной двери, ведущей в подсобки. Их лица напряжены. Я одна выхожу на террасу, залитую светом из зала.

И вот он, бальный зал. Калейдоскоп шёлка, атласа, сверкающих кружев. Моё сиреневое платье с дутыми рукавами не просто выделяется. Оно кричит здесь о дурном вкусе, о бедности, о прошлой эпохе. Взгляды не скользят мимо цепляются. Я вижу, как дамы замирают на полуслове, их глаза, привыкшие к светской скуке, вдруг загораются живым, жадным интересом. Вот оно, развлечение! Мужчины оборачиваются, их взгляды оценивающие, но без мужского любопытства. Я не объект желания, я социальный курьёз.

Я ловлю в огромном зеркале в золочёной раме своё отражение. Жалкая фигура в нелепых буфах. И в этот миг до меня доходит вся глубина замысла Лоры. Жалость это оружие двойного действия. Пока они смакуют детали моего падения, обсуждают покрой и цвет, их сознание отключает более сложные механизмы: страх, расчёт, осторожность. Им не нужно защищаться от жалкой женщины. Я превращусь для них в живую, ходячую сплетню, а не в издателя “Молота”.

Я, прямая как палка, иду через зал. Люди расступаются, не из уважения, а из инстинктивного желания не испачкаться об моё неудачничество. Их мир настолько мал, что в нём есть место только для кружев и сплетен. Я позволяю им думать так. Пусть думают.

Нахожу барона де Верни у большого мраморного камина. Он беседует с кем-то, жестикулируя бокалом. Его взгляд скользит по мне, когда я останавливаюсь в двух шагах. Сначала он видит только платье. Его брови почти незаметно приподнимаются и во взгляде читается культурный шок, лёгкое отвращение человека со вкусом к безвкусице. Потом его взгляд добирается до моего лица. До глаз. И в них что-то щёлкает. Он видит контраст. Убогую обёртку и негнущееся содержимое. Его лёгкая усмешка замирает.

— Барон, — говорю я тихо, но чётко, перекрывая музыку. — Маргарита Вивьер. Мне нужно пять минут. Как человеку, у которого есть доказательства, что ваш угольный завод платит двойную цену из-за схем де Ланкра. И это лишь начало списка.

Я не прошу. Я заявляю. Бью в его главную слабость, а именно в кошелёк и деловую репутацию. Он замирает. Его собеседник, почуяв неладное, с испуганной учтивостью отступает. Жалость, которую должно было вызвать платье, здесь работает как контрастное вещество. На её фоне мои слова, сухие и деловые, кажутся трезвым, отчаянным расчётом.