Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

– Эх‑х‑х… Сильно железяка пострадала, ваше сиятельство, – тоскливо проговорил Жихарь, осторожно пристроив гигантский шлем Святогора обратно на кирасу – туда, где ему и полагалось находиться. – Может, уже и не почините.

– Починим, – отрезал я.

И тут же поймал благодарный взгляд Кати. Она, пожалуй, сейчас была единственной, кто понимал, что я чувствую. Жихарь и остальные гридни шагали в бой бок о бок со Святогором. Именно он прикрывал их тела своей неуязвимой броней. Именно он отправил на тот свет полсотни зубовских с «черными» и, фактически, вырвал у врага победу своими стальными ручищами.

Но для бойцов из плоти и крови волот был лишь машиной. Полезной, могучей, отчасти даже похожей на человека, однако бездушной. Просто еще одним комплектом зачарованной брони, которую носил их князь. И только мы с Катей провели не один вечер, ковыряясь в железных внутренностях древней машины. Разбирали, собирали, чистили, смазывали меняли заржавевшие и ссохшиеся детали на блоки, снятые с таежных автоматонов. Я своими руками выковал недостающие части доспехов волота, а Катя чуть ли не целиком перетряхнула схему, созданную сотни лет назад.

Только мы были рядом, когда пустые и мертвые глазницы металлического великана впервые зажглись, а внутри загудели механизмы, получившию магическую мощь жив‑камня. Сначала среднего, которого едва хватало на несколько шагов и пару ударов гигантского клинка, а потом и большого – его мне пришлось достать из родового алтаря. Пожертвовать чарами, что защищали усадьбу, чтобы древняя машина снова могла пойти в бой.

Катя провожала нас сражаться, а я был внутри волота, когда он впервые за полтора с лишним века снова шагал в битву, заливая крохотные и хрупкие фигурки врагов свинцом из картечницы. Мое сознание слилось с чарами машины, и я ощущал ее боль, как собственную. Будто это мне, а не Святогору сначала разбили доспехи магией, потом снесли голову и уже напоследок оторвали руку.

Для гридней, таскавших останки волота из грузовика в оружейню, его раны были лишь повреждениями – а я чувствовал каждую.

– Почините? Ну, хорошо, если так, ваше сиятельство, – улыбнулся Жихарь.

И тут же поспешил обратно к выходу – поскорее присоединиться к товарищам, которые уже вовсю воздавали должное бабушкиной стряпне и паре бочонков медовухи, привезенной Горчаковым по случаю праздника. На площадке перед господским домом сейчас хвастались добычей и подвигами.

И поминали погибших людей, а не сломанную железяку.

– Иди к Полине. – Я легонько потрепал Катю по плечу. – Она сейчас как раз пирог нарезать будет.

– Что‑то не хочется.

Я и не подумал заставлять. Сестра всегда была той еще штучкой, и уж если не хотела веселиться, переубедить ее не смогла бы и вся семья вместе взятая.

Впрочем… нет, не в этом дело. Для нее Святогор тоже давно стал чем‑то большим, чем просто занятным механизм, напичканной магией древних колдунов и инженеров. И Катя имела точно такое же право находиться здесь, как и я сам. Имела право на скорбь. Пожалуй, имела даже право грустить о машине куда больше, чем о молодых гриднях, имена которых еще не успела запомнить.

– Как думаешь, – тихо спросил я, – он еще сможет работать?

Сам я в этом почти не сомневался. Да, сейчас Святогор куда больше напоминал набор деталей и кусков брони, чем боевую машину, но ему наверняка приходилось переживать и не такое. В древние времена волоты сражались не только с обычными людьми и магами, но и с себе подобными. Или порождениями Тайги, которые живучестью и мощью нисколько не уступали металлически великанам.

Судя по количеству шрамов на стали и кресбулате Святогор десятки и сотни раз получал повреждения в бою – и всегда возвращался в строй. Изношенные и безнадежно неисправные элементы заменялись на новые или аналогичные, броню перековывали – и могучая машина сновашагала перед строем гридней, чтобы нести смерть.

Святогор наверняка встречал врагов куда страшнее покойного старикашки Зубова – и пережил их всех до единого.

– Он все сможет, – Катя украдкой смахнула выступившие слезы. – Ты ведь сделаешь ему новую броню?

– Обязательно, – пообещал я. – И куда прочнее и лучше прежней. А ты поставишь новые шарниры и движители, если старые уже не годятся.

– Это нам раз плюнуть! Но я не знаю, что делать с чарами. – Катя на мгновение прикрыла глаза. – Контуры повреждены. Структура слишком сложная. Я не знаю, смогу ли восстановить магию.

– Тогда спросим у Воскресенского. – Я опустил ладонь на плечо сестры. – Думаю, профессор и сам будет не прочь изучить древнюю магию. А уж вместе вы точно справитесь.

– Пожалуй. – Катя заулыбалась – и тут же снова принялась хмуриться. Даже сильнее, чем раньше. – Но все равно жив‑камень треснул. А без него от чар никакого толку.

Я молча кивнул. Об этом я тоже думал – с того самого момента, как могучее, но хрупкое сердце Святогора перестало наполнять маной металлическое тело. И причин для тревоги у меня имелость предостаточно. Алтарь в подземелье господского дома был не только отлично отлаженной и крутой системой защиты и наблюдения, но и чем‑то еще. Энергетическим центром всей вотчины, надежным каналом связи между князем и его… то есть, моими владениями.

Тем, что непременно следовало восстановить. И, пожалуй, даже раньше, чем верную боевую машину.

– А где эту штуку взять – ума не приложу. – Катя снова вздохнула, легонько ткнув меня макушкой. – Сейчас такой, наверное, уже ни за какие деньги не купишь.

– Зато можно отобрать, – усмехнулся я. – И сейчас самое время.

– Игорь… Ты что такое задумал?

Сестра подняла голову и посмотрела на меня. Осторожно, встревоженно, непривычно‑взрослым взглядом. Такой я обычно наблюдал у дяди – и обычно в те моменты, когда рассказывал ему очередной из своих безумных планов.

– Ничего особенного, Катюш. Просто собираюсь ковать железо, пока горячо. И пока Зубовы не очухались. – Я развернулся к выходу из оружейни. – Поэтому завтра на рассвете мы идем на Гатчину.

Глава 7

Пикап слегка подпрыгнул, поймав колесом неровность дороги, и все в кузове тут же похватались за оружие. Но ничего не случилось: после короткой, но жаркой перестрелки на окраине селе, оставившей у дороги восемь тел с сине‑желтыми зубовскими шевронами на плечах, никто больше не пытался остановить мое крохотное войско.

Гатчина будто вымерла. Не знаю, успел ли кто‑нибудь предупредить местных, или они сами сообразили, что к ним вот‑вот пожалуют гости из Отрадного – на улице не было ни души. Только где‑то вдали мелькнула крохотная фигурка, которая исчезал за забором так быстро, что я не успел понять, кто это – ребенок, старик, женщина или вооруженный до зубов гридень.

Впрочем, последнего я уж точно не опасался: если кто‑то еще и мог защищать хозяйские владения, они наверняка уже вовсю стягивались к княжеской усадьбе, до которой отсюда оставалось километра три, не меньше. А жители…

Жители явно не горели желанием умирать за Зубовых. Я то и дело ловил на себе осторожные взгляды из закрытых окон или замечал за заборами мальчишек, которые тайком удрали на улицу, чтобы поглазеть на грозного князя Кострова, который пришел по душу господ и их дружины. Но никакой злобы или страха в их глазах не было – разве что любопытство.

Впрочем, даже окажись у меня на пути хоть полсотни бойцов – это едва ли изменило бы хоть что‑то: я взял с собой не так уж много людей, но один Горчаков стоил целого отряда. Галка и без атакующих заклинаний творила со штуцером самые настоящие чудеса, да и гридни уж точно не уступали местным воякам. В касках и трофейной броне, снятой с «черных», они без всякого страха схлестнулись бы с любым врагом.

Но защищать Гатчину, похоже, было уже некому. Старик Зубов не стал мелочиться, взял с собой почти всю дружину, и теперь тут остались лишь жалкие крохи его воинства. Слухи о вчерашнем разгроме наверняка добрались сюда раньше моих машин, и кто‑то из местных гридней непременно решил, что не обязан отвечать за грехи князя. И удрал куда подальше, бросив село на произвол судьбы.