Там, где крадут сердца - Имз Андреа

Сильвестр даже не поднял головы.

— Там одна из ваших, — доложила я.

Он посмотрел в сторону волшебницы и без выражения сказал:

— И верно.

Волшебница тоже его заметила. Его трудно было не заметить. Она натянула вожжи — вожжи? Она надела на слугу лошадиную сбрую? — приказывая рикше остановиться. Я даже слышала, как звякнули браслеты, когда она подняла руку, как затрепетала, заискрилась, прежде чем опасть, ткань, как складки платья отозвались на движение.

Слуга остановился. Обнаженный торс блестел от пота, но лицо оставалось безучастным. Усыпанные драгоценностями вожжи тянулись к столь же богато изукрашенному хомуту; казалось, и то и другое нужно не столько для практического употребления, сколько для вида — и чтобы унизить. Но слуга если и чувствовал себя унизительно, то не подавал вида. В его глазах не было ничего живого.

Насколько я могла судить, никто в толпе не удивился и не возмутился при виде слуги, как удивились и возмутились бы у меня дома. Он тащил повозку благородной дамы — это еще ничего; но хомут и вожжи? У нас в деревне точно пошли бы разговоры.

Люди, окружавшие нас, почтительно расступились, бормоча молитвы и благословения, и разошлись по делам. Я, однако, неплохо знала людскую натуру и понимала, что они не оставили нас своим вниманием — просто отвернулись и сделали вид, что заняты покупками.

— Здравствуй, Сильвестр, — сказала волшебница.

Ее глаза скользнули по мне и слегка расширились. Я стояла лицом к лицу с волшебницей, ближе, чем когда-нибудь.

Слово «ослеплена» и близко не передавало моих чувств. Мне казалось, что я смотрю в голубое сердце огня или пробую специи, от которых пылал весь рот. Совершенство ее лица поразило меня; симметрия разъяла на части.

И неважно, кто мог скрываться за этим лицом; может быть, там, внутри, таилась самая злонамеренная, самая жадная, самая дрянная душонка; все это было совершенно неважно. Я бы все равно преклонялась перед ней. Как и прочие люди.

— Здравствуй, Кларисса, — сказал Сильвестр. Разумеется, ее должны звать Клариссой.

— Не часто я вижу тебя на рынке. — В хрустальном голосе волшебницы послышалось осуждение. — Хорошо, что ты иногда выбираешься на люди.

Я украдкой взглянула на волшебника: он явно не был в восторге от необходимости «выбираться на люди».

— Мне понадобились кое-какие травы, — сухо объяснил Сильвестр.

— Ты продал заклинание? Прекрасно! — с довольным видом проговорила Кларисса, отчего волшебник раскалился еще сильнее.

— Иди, — велел он мне.

Куда идти? Тут я сообразила, что они, конечно, хотели переговорить наедине, и залилась краской. Волшебник хотел отделаться от меня, служанки.

Стараясь унять сердечную боль, я пошла прочь, притворяясь, что мне все равно, куда идти. Заколдованная часть меня ощутила, как от ревности свело нутро, хотя Сильвестр, кажется, не особенно обрадовался встрече с волшебницей.

С другой стороны, мне дали возможность найти кого-нибудь, кто объяснит мне, где искать мое сердце. Абы к кому я обращаться не стану.

Побродив по рынку и поразмышляв, как и с кем начать этот разговор, я наконец увидела табличку, на которую наткнулась, когда только-только приехала: «Здесь Читают и Пишут Письма». За столом с табличкой сидел мужчина в очках.

Я направилась к нему, смутно соображая, что человек, имеющий дело с чернилами и бумагой, наверняка знает куда больше первого встречного. И тут поняла — ну почему это не пришло мне в голову раньше! — что могу написать письмо Па! Могу объяснить, где я и чем занимаюсь, подробнее, чем в торопливо нацарапанной записке, оставленной на кухонном столе.

— Желаешь что-нибудь прочитать? — с сомнением глядя на меня, спросил писарь, когда я приблизилась. Кажется, в изысканном наряде я меньше походила на неграмотную.

— Вы пишете письма?

— Этим и зарабатываю. — Человек в очках постучал по табличке.

— А вы сможете отправить письмо из города? Если я это письмо напишу?

— Письмо? Нет ничего проще. Написать его за тебя? — Он все еще странно посматривал на меня, словно хотел сказать что-то еще.

— Нет, с этим я сама справлюсь. Но мне понадобятся перо и бумага.

Человек в очках передал мне и то и другое, не говоря ни слова, и я опустила в его ладонь монетку. Я набросала несколько строк, объяснив Па, где обретаюсь и что служу у волшебника («просто служу», — прибавила я, подчеркнув эти слова, потому что знала, что Па встревожится). Я пообещала, что вернусь, как только смогу, черкнула имя и написала адрес.

Я боялась, что мое письмо не слишком успокоит Па. Ему, конечно, хватит ума не являться за мной к волшебнику, — это верно, но ведь мы знали, что волшебные делатели способны сотворить с человеком. То есть думали, что знаем.

— Спасибо, — сказала я.

Человек в очках сунул мое письмо в кожаную сумку, набитую бумагами. Я дождалась, пока он надежно устроит письмо, и тихо прибавила:

— Я ищу человека, который мог бы рассказать мне про волшебниц.

Человек в очках дернулся, но его лицо быстро приняло нейтральное выражение.

— О чем?

— О волшебницах. О тех… красивых дамах. Волшебных делательницах. — И я неопределенно махнула рукой в ту сторону, где Сильвестр беседовал с волшебницей.

— Волшебные Делательницы!

Я прямо-таки услышала, как заглавные буквы падают, как падают в чай два кусочка сахара.

— Что ты хочешь о них знать? — спросил писарь, все еще настороженный.

Я поколебалась, не зная, не подслушивает ли кто-нибудь и какие это может иметь последствия. Человек в очках поглядел, как я тереблю юбку, будто неотесанная деревенщина, и сжалился.

— Как тебя зовут?

— Фосс Бутчер.

— Меня зовут Бэзил. — Он вгляделся в меня и придвинулся ближе, хотя суета рынка и так приглушала наши голоса; вряд ли кто-нибудь мог бы нас услышать. — Ты хочешь знать о сердцах? — прошептал писарь.

— Я знаю, что они их забирают. Но не знаю, как это происходит и что волшебницы потом делают с сердцами.

Бэзил уставился мне за спину, словно ожидая, что из-за прилавка с фруктами вот-вот выскочит целый взвод стражников.

— А почему ты спрашиваешь? — Он придвинулся еще ближе. — Тебя зацепили?

Это что, непристойный вопрос?

— Не поняла, — призналась я.

Бэзил всмотрелся мне в лицо, словно мог прочитать его, как один из своих свитков. Честно говоря, я ужасно смутилась.

— Думаю, да, — заключил он и нацарапал что-то на бумажке. Какой-то адрес. — Приходи сюда в полночь. И лучше, чтобы тебя никто не видел.

Я подняла брови. Какой-то странный человек пишет мне адрес и велит прийти одной в полночь? Бэзил, наверное, по моему лицу понял, что́ я думаю, потому что замахал руками:

— Нет-нет, ничего непристойного или опасного. Просто наши собрания… не приветствуют.

— Кто не приветствует?

— Все они. Король. Волшебницы. Они предпочитают делать свои дела… потихоньку.

Услышав это, я приободрилась:

— Хорошо. Я подумаю.

— Держи. — Бэзил сложил бумажку и протянул ее мне.

Я хотела было развернуть ее, но он замахал на меня руками и зашипел:

— Спрячь! Спрячь!

Может, он слегка того? Вот разверну я записку в Доме, а в ней ничего, кроме бессмысленных каракулей. И все же других возможностей пока не предвиделось.

Спрятав записку в карман, я принялась бесцельно разглядывать товар, разложенный на столе; заметив штампик, я взяла его в руки. Если волшебные делатели вдруг взглянут на меня, сойду за покупательницу.

Я потрогала гладкое дерево. Рисунок напоминал любительское изображение какой-то хищной птицы — вороны или ворона. Он навел меня на мысли о тарелках в Доме волшебника и о самом волшебнике. Интересно. Возьму на память, когда буду покидать город — если смогу его покинуть.

— Продайте мне вот это, — попросила я.

Писарь завернул штампик в вощеную бумагу. Постучав себя по переносице, словно чтобы напомнить о том, что нас с ним объединяет тайна, он ушел.