Там, где крадут сердца - Имз Андреа

Я прислушалась: как там волшебник? Он ведь наверняка слышит, что происходит? Я до сих пор не знала, спит он вообще или нет; но все было тихо. Я опасливо шагнула вперед, но пол под ногами был надежным, а дверь позволила открыть себя. Нетвердым шагом пройдя через внутренний двор, я распахнула калитку на улицу.

Меня ждало то же потрясение, что и днем, только в ночи запахи ощущались иначе: они стали более насыщенными и загадочными. Я с опаской втянула в себя воздух и прижала руку к сердцу: оно уже заныло.

Однако пока боль была терпимой. Я ощущала подергивание, словно меня тянул за юбку ребенок, но на него пока можно было не обращать внимания; хвала богам, это было не то всепоглощающее, охватившее тело страдание, от которого я мучилась в деревне. Похоже, у меня еще есть немного времени, прежде чем боль развернется в полную силу.

Я прочитала записку. «Устричный переулок». У меня не было карты, города я не знала и дорогу могла найти, только расспрашивая прохожих, которые проходили мимо меня толпами, — жизнь в городе кипела даже поздним вечером. Я собралась с духом и приступила к расспросам. Номер дома я называть не стала, опасаясь, что он что-нибудь скажет людям, однако обнаружила, что нужная мне улица располагается в нижней части города, у реки, где сразу за городскими стенами устроили свои обиталища нищие.

Отчасти мне нравилась эта вылазка, нравилась новая Фосс. Разнообразие лиц, заполнявших улицы, заставило меня понять, как мало значил тот факт, что я, живя в крохотной деревушке, ощущала себя среди ровесниц самой незначительной. Здесь я всего лишь одно из лиц в толпе, и хоть я далеко не лучшая, но и далеко не худшая.

Так ли я ужасна, как всегда боялась? Или считать себя уродкой несоизмеримо с тем, какой я была на самом деле, меня заставили шепотки насчет смерти матери?

Здесь никто не знал моей истории, и я ничем не отличалась от любого другого человека на улице. Я обнаружила, что мне нравится не быть предметом сплетен и взглядов людей, знавших меня еще девчонкой, людей, которым в подробностях известна и моя история, и история моей семьи; эти люди могли бы предсказать каждое мое движение и видели, как жизнь разворачивается передо мной, с той же ясностью и неотвратимостью, с какой губы сами, без участия разума, повторяют одну и ту же сказку.

Здесь же до моей жизни никому не было дела, а до моего будущего — и того меньше. Дома меня не ждало ничего, кроме работы в лавке и ухода за Па до тех пор, пока он наконец не отойдет. Потом я управлялась бы в лавке одна, пока не стала бы старой и седой и мне не пришлось бы взять подручного — а может быть, меня ожидал брак с вдовцом, который давно уже не хлопочет насчет нарядных фигурок и хорошеньких мордашек, а хочет только, чтобы кто-нибудь заваривал ему чай по вечерам.

При этой мысли я передернулась — и тут же ощутила укол вины. Как я могу радоваться жизни вдали от Па, который любил, лелеял и защищал меня с тех пор, как я родилась? Если не считать кормилицу, которую он нанял после смерти мамы, он, ухаживая за мной, отказывался принимать чужую помощь и все делал сам — стирал пеленки, укачивал меня по ночам, заплетал косички, а когда я подросла, бинтовал мне ободранные коленки.

Теперь я наслаждаюсь жизнью — а он тревожится обо мне. Как мне не стыдно!

Времени у меня было немного, терять его не хотелось, и я наняла повозку, запряженную пони. Возница высадил меня раньше, чем нужно. Подъехать к самому месту назначения я все же не решилась: не хотела, чтобы кто-нибудь знал, куда я направляюсь.

Я оказалась почти у городских стен. Передо мной выстроились сырые дома на берегу реки, которая воняла не хуже рыбного прилавка старины Дэва.

Боль в сердце давала о себе знать; утробу крутило так, словно я съела что-то не то. Я надеялась, что относительная близость к волшебнику не даст мне обессилеть раньше, чем я успею все узнать.

Я была далеко не дурой и понимала, что от таких проулков хорошего ждать не приходится. Но ноги уже отваливались, мне начинала докучать острая боль в груди — я ведь оказалась слишком далеко от волшебника, но должна что-то предпринять, если не хочу всю жизнь прожить в его Доме, стряпая для него и восторгаясь его красивыми скулами. Поэтому я отыскала нужную дверь и постучала.

Мне открыл рыночный писарь, Бэзил.

— Пришла, — сказал он, как будто сомневался.

Бэзил быстро оглядел улицу — сначала в один конец, потом в другой.

Я постаралась не закатить глаза. Если меня ждет заседание какого-нибудь тайного общества, посвященное слухам и досужим рассуждениям о волшебных делателях (я отказывалась даже мысленно именовать их с заглавной буквы), то я сейчас повернусь и уйду вверх по холму. Я не могу тратить время, у меня его и так в обрез.

Бэзил приоткрыл дверь, и стала видна комната — наверное, все происходило в таверне. Длинная низкая стойка, несколько столов в окружении деревянных табуреток. Со стены над баром взирал вездесущий портрет короля. Некоторые табуретки были составлены в круг. На стойке стояли чашки, кувшинчик вина и несколько тарелок с хлебом и сушеной рыбой.

Тайное общество, как я и опасалась. Я решилась испытать еще один приступ сердечной боли ради того, чтобы посплетничать в тесном кругу; какая же я дура.

Бэзил указал на свободный табурет, и я села, радуясь возможности дать ногам отдых. Остальные уставились на меня — настороженно, даже со страхом.

— Это… — начал было писарь, взмахом руки указывая на меня.

— Фосс. Фосс Бутчер, — сказала я.

— Фосс. Сегодня утром она подошла ко мне на рынке. Подошла прямо к моему столу, словно ее привело…

О боже. Еще один. Если он сейчас заведет речь о судьбе и предназначении, я встану и уйду.

— …она спросила меня про волшебных делателей и о том, зачем им…

— …сердца, — прошептал кто-то.

Все лица выражали страх. Передо мной была странная смесь людей, старых и молодых. На одной женщине наряд был богаче того, что сотворил мне Дом, но был здесь и молодой оборванец; одежда прочих свидетельствовала, что здесь собрались и бедные, и богатые, и те, кто между ними. Я насчитала девять человек.

— Нас больше, — сказал Бэзил, указывая на собравшихся. — Сегодня не все смогли прийти. Состояние… коему мы все подвержены… накладывает на нас некоторые… ограничения.

Вопросы вздувались у меня в голове, как пузыри на кипящем супе.

— Что значит «состояние, коему мы все подвержены»?

После моего вопроса пожилая нарядная дама закрыла лицо и зарыдала. Именно зарыдала, не заплакала. Плачут люди низкого происхождения, а рыдать надо громко, к тому же для рыданий потребны кружевной платочек и по-дамски деликатные всхлипывания.

— Ужасное горе, — сказал Бэзил. — И все же есть люди, которым куда хуже, чем нам.

— Вы, должно быть, пострадали от того же самого, — сказала богатая дама, поворачиваясь ко мне. (Я заметила, что она слегка поморщилась, благовоспитанно оглядев меня. Теперь она старалась смотреть мне на левое ухо.) — Иначе вы бы не пришли сюда.

— Горе? Пострадала?

Я огляделась. Я испытывала странный стыд из-за волшебника — странный, потому что я никак не была виновата в том, что связана с ним, что… люблю… его, но все во мне восставало против этого унизительного чувства. И мне совсем не хотелось обсуждать его с незнакомцами.

— Так, значит, вас всех… — Я не договорила.

— Зацепили, — сказал кто-то.

— Взяли, — сказал другой.

— Использовали, — сказал третий.

Я подалась вперед:

— И как это произошло? Что они сделали?

— Расскажи сначала свою историю, — заговорила другая женщина, которая явно была матерью. — Так положено.

Все покивали головами и одобрительно забормотали.

— Ладно.

Я набрала в грудь воздуха и стала рассказывать, после каких событий добралась сюда из родной деревни, — сокращенную версию; я умолчала о том, как грезила в пропитанной потом, сбитой постели, хотя они, конечно, и так все знали. Понимание, которое я читала в их взглядах, не особенно меня успокоило.