Там, где крадут сердца - Имз Андреа

— Мы и правда не знаем, как они извлекают сердца или что именно оставляют вместо них, — сказал Бэзил. — Многие теряют крохи, щепку; такие люди могут прожить долго, даже не замечая потери. Но те из нас, кого позвали, кто последовал за волшебницами, — у таких людей вырезают целые куски.

— Я помню банки, — неожиданно вмешался Джол. — Целые ряды банок, как будто варенье варят.

— Но ты остался жив, — сказала я. — Ты и сейчас живешь, работаешь. Пришел сюда рассказать свою историю. Тебя отпустили. А если близко к ним, то тебе не больно?..

«Все не так плохо, — соврал мне внутренний голос. — Можно жить рядом с волшебником. Так тоже можно. Живут же они. Все не так плохо».

— Я бы не сказала, что мы живы, — горько проговорила пожилая женщина.

— Нам всем осталось год или два, — сказал Бэзил. — Примерно столько мы можем протянуть. После операции.

— Что значит «можем протянуть»?

— Что бы они ни оставляли нам взамен сердец, эта замена через несколько лет изнашивается, — объяснил Бэзил голосом сельского священника. — Вот почему время для нас на вес золота. Для всех нас. И сейчас — особенно, как ты поймешь позже. Иным удается прожить подольше — кажется, это зависит от того, насколько жестоко собирали урожай или насколько искусной была волшебница. Мы полагаем, что среди них есть Дамы более могущественные, а есть менее.

— А что потом? Когда замена износится? — спросила я.

— Мы… отойдем.

— То есть мы умираем?

— Мы не знаем, — сказал Бэзил. — Иные из нас уже умерли, наложили на себя руки из-за неизбывной боли в сердце, а другие просто… исчезают, со временем. Это… общество подверженных существует уже много лет, мы ведем записи обо всех, кто сюда приходил и приходит. И за исключением тех, кто, как я уже сказал, наложил на себя руки, мы не получали вестей ни от кого, кто обращался за помощью, а потом исчез. А таких людей были сотни.

— Сотни? — робко переспросила я.

— Сотни. А мы, как я и говорил, действуем уже давно. Возможно, были и другие «собранные плоды», — Бэзил слегка скривился, произнося эти слова, словно они задевали его деликатные чувства, — о которых нам неизвестно. Возможно, они не добрались до города к тем, кто их… сорвал. Мы не знаем наверняка.

— Нам не так уж плохо живется, — отважно сказала Эм. — Мы дружим друг с другом. Ну, то есть пока можем. Я работаю на рыбном рынке. И пока остаюсь близко к волшебницам, боль меня не так уж мучит. Кто знает, может, мне остался еще целый год.

— Нам живется плохо, — ожесточенно ответил Нэт. — Это вообще не жизнь. А будет еще хуже.

— Покажи ей, — велел Бэзил.

Возникло некоторое волнение, мне показалось, что все вдруг сосредоточились. После некоторого колебания Нэт начал расстегивать рубашку. Похоже, делалось это исключительно для меня — остальные уже все видели. Я смотрела, не в силах представить себе, что там может оказаться. Я словно отупела.

Расстегнув несколько пуговиц, Нэт отвел левую полочку в сторону, открыв грудь. Которой… не было. Грудная клетка с левой стороны ввалилась, как переспелый персик, изъеденный мушками в саду.

Что же было там, на месте груди? Выемка, заполненная мохнатой плесенью. Провал в том месте, где должны были помещаться сосок и мышцы. Пепельного цвета, гниющий и, кажется, увеличивающийся. Усики кровеносных сосудов, змеившихся от краев дыры, были нездорового зеленовато-черного цвета, а кожа по краям — воспаленной и розовой.

— Что это? — спросила я после долгого молчания. — Это у вас у всех такое?

— Нет. Пока нет, — ответил Бэзил. — Пока не у всех.

Он тоже стал расстегивать рубашку. Я смотрела как завороженная. Неужели это случилось и с Дэвом? Вернусь — хотя бы выпивку ему поставлю.

Наконец Бэзил расстегнул рубашку. Зияющей дыры вроде той, что была у мальчика, не обнаружилось, зато на груди серело похожее на синяк пятно. От него тянулась паутина таких же зеленовато-черных сосудов, а кожа между ними казалась болезненно-нежной.

— Это началось месяц назад. Или два. Помню, как заметил первую легкую прозелень, — заговорил Бэзил. — До этого снаружи ничего не было видно. Зато теперь… ну сама видишь.

— Такое началось у всех нас, — сказала Эм. — Мы не знаем, что это значит.

— Есть опасение, — голос Бэзила был уверенным и сухим, — что это может сократить наш и без того недолгий срок.

— Как, по-вашему, что это? — спросила я, пытаясь незаметно присмотреться к лифу собственного платья. Никакой плесени я у себя не замечала. А вдруг я просто не видела ее в тусклом свете Дома?

— Может, какое-то новое заклинание? — предположил Бэзил. — Или старое оказалось неудачным. Мы чувствуем, как эта плесень распространяется по венам — вместе с любовью, которую мы все еще питаем к волшебницам. Оно высасывает те немногие силы, что у нас остались.

Все закивали.

— Мы очень рады, что ты пришла, — с энтузиазмом прибавил он, снова застегиваясь.

— Почему? — осторожно спросила я.

— У тебя особое положение. Ты живешь в доме волшебного делателя. И можешь найти место, где он хранит сердца. Ты к ним ближе, чем любой из нас был после.

Я оглядела лица, с надеждой смотревшие на меня.

— Не знаю, что сказать. Я побывала в каждой комнате этого дома — во всяком случае, в каждой, в какую только мне удалось войти, — но ничего не видела. Чего вы хотите?

— Вернуть свои сердца, — сказал кто-то.

— И что будет, когда вы их получите?

Этот вопрос я и себе задавала. Мне смутно представлялось, что когда я отыщу свое сердце, то оно впорхнет мне в грудь, как почтовый голубь. А если нет?

— Мы нашли человека, который сможет помочь нам, — сказал Бэзил. — Долго искали, вели исследовательскую работу. Создали целую сеть Зацепленных по всему королевству. Мы изо всех сил стараемся поддерживать связь с другими, делимся сведениями, которые помогут нам обрести свободу. Один из таких Зацепленных живет в приграничье. Он получил из-за границы сообщение от человека столь же могущественного, как сами волшебницы. Человека, который может нам помочь.

Собравшиеся закивали, забормотали.

— Этот человек уверен, что сумеет помочь нам излечиться, если мы предоставим сердца для замены. Мы, конечно, понимаем, что нас всех взяли разные волшебницы и свои собственные сердца мы можем и не вернуть, но это, по всей видимости, не имеет значения.

— Этому… человеку сгодится любое старое сердце? — спросила я. — Тогда, может, пойти в мясную лавку да и купить мешок? Мы обычно отдавали сердца собакам.

Бэзил прикрыл глаза, ужасаясь моей бестактности:

— Разумеется, подойдет не первое попавшееся старое сердце. Только человеческое, взятое волшебным делателем и хранимое так, как они их сохраняют. Да, этому человеку сгодится любое такое сердце. Если ты сможешь их найти или скажешь нам, где их искать… Для нас это путь к спасению.

Неужели кто-то может помочь? Неужели кто-то сумеет починить мое сердце, сломать заклятие? У меня из головы не шла мысль о том, что Бэзила могла одурачить ловкая мошенница, но я не могла отказать ему — не могла отказать себе — в слабом проблеске надежды. Даже если это означает, что в моей груди будет биться чужое сердце. Все лучше, чем ничего.

— Я могу попытаться, — сказала я Бэзилу. — По крайней мере должна попытаться. Но ничего не обещаю.

— Мы только об этом и просим. Попытайся. У тебя в любом случае есть шанс обнаружить больше, чем нам уже известно.

В глазах, смотревших на меня, светилась надежда, но была в них и жадность, а еще тот темный огонь зависти, который я уже замечала. Меня продрал озноб. Мне смутно казалось, что собравшиеся не говорят мне всей правды.

— Может, мне нужно знать что-нибудь еще? — спросила я. — Чего мне опасаться?

— Мы рассказали тебе все, что нам известно, — заверил Бэзил.

— Да я даже не знаю, что они делают с сердцами, — сказала я. — А вы знаете?

— Все что угодно, — сказала старуха, однако ее слова не внесли ясности.