Там, где крадут сердца - Имз Андреа

Я замерла. Волшебник смотрел на меня огромными черными глазами; он дышал открытым ртом, как собака, и кровь из почти разорванной губы капала на меня, обжигая кожу. Я и забыла, как мало они могут походить на людей, эти волшебные делатели. Сейчас волшебник напоминал существо из сказки, чудовище, которым пугают непослушных детей.

Он, кажется, не узнавал меня. Что он сейчас сделает? Вырвет у меня остатки сердца? Овладеет мной? И то и другое пугало меня до крайности, но из-за заклятия казалось мрачно-притягательным.

— Сильвестр? — неуверенно позвала я — и осознала, что в первый раз произнесла его имя. Как странно выговаривать его.

Волшебник моргнул, и расширенные зрачки уменьшились до нормального размера. Он провел рукой по подбородку и уставился на кровь.

— Фосс… — Он замолчал.

Стоя надо мной и глядя на меня, волшебник стал больше похож на человека. Я ощущала исходивший от него жар. Сильвестр огляделся, заметил беспорядочно сбитую постель и произнес:

— А. — Совершенно, по моему мнению, неуместный звук.

— Вам приснился кошмар, — объяснила я. Не будь я так потрясена его состоянием, я бы обмерла, если бы меня обнаружили в его спальне — и рассердилась бы, что из-за него шлепнулась на задницу, хотел он того или нет. — Дом… — Послал меня сюда? У меня язык не повернется сказать такую глупость.

Волшебник, кажется, сообразил, что не дает мне подняться, и с трудом, но встал. Я отползла на четвереньках, а потом распрямилась. Послышался шелест, и я подняла глаза. Сильвестр протянул руку — и оказался волшебным образом одетым: ткань с шелестом выскользнула из небытия и облекла его тело.

Я схватилась за протянутую руку, и он поднял меня; я немного удивилась его силе. У меня в голове все еще стоял туман из-за заклятия, но я изо всех сил старалась, чтобы лицо не выдало моих чувств.

— Спасибо, — нехотя сказала я, как только оказалась на ногах.

Постель тоже привела себя в порядок. Я потянулась потрогать подушку, которую еще недавно покрывали пятна крови. Подушка стала сухой, кровавые пятна исчезли, словно их и не было: то ли чудесным образом испарились, то ли растворились в черной ткани. Я обернулась. Волшебник смотрел на меня, приоткрыв рот; дыхание его оставалось слегка прерывистым.

После долгого молчания он сказал:

— Спасибо, что разбудила.

«На здоровье» — вот еще один дурацкий ответ.

— Часто у вас такое? — рискнула я. — В смысле — кошмары?

— Да.

— И всегда бывает… как сейчас?

— Так плохо — не всегда. Я не могу наблюдать за собой со стороны, когда сплю, так что не знаю, что ты видела.

Он снова сжал губы, на которых не осталось и следа от раны. Я оглядела себя: пятна крови, оставшиеся на моем платье, тоже исчезли.

— И вы их помните? — не отставала я.

Я понимала, что лезу не в свое дело, но меня можно понять. После увиденного во мне, естественно, проснулось любопытство.

Волшебник сел на кровать и потер виски с усталостью, какой я в нем еще не видела.

— Помню.

Я не стала продолжать расспросы — даже я не настолько дурно воспитана. Между нами повисло молчание, и я на всякий случай не торопила волшебника.

— Мне помогает отвлечься на что-нибудь, — сказал волшебник. — Может, поговоришь со мной?

— Поговорить с вами?

— Какая она, твоя деревня? — спросил Сильвестр, снова удивляя меня. Он как будто хотел, чтобы ему рассказали сказку на ночь. Даже подпер голову рукой, приготовившись слушать.

Я робко присела на край кровати, постаравшись, чтобы между нами осталось побольше места, расправила юбку и сложила руки на коленях, как примерная школьница, — на случай, если они против моей воли потянутся к нему.

Что бы вы рассказали волшебнику, который держит в руках ваше сердце? Чтобы не сойти с ума, я решила придерживаться вещей прозаических. Он снова улегся, и я начала свою историю о мясной лавке на площади, о Па и его ласковых руках, которые, однако, умели обращаться с секачом, как никакие другие, и о крови и грязи, обычных в нашем магазинчике.

Я рассказывала, как ощипывать кур и индюшек и как свежевать туши покрупнее. Рассказывала о браконьерах, которые таскали добычу к черному ходу мясной лавки и на которых Па смотрел сквозь пальцы. Мой рассказ был кровавым и скучным, во всяком случае — для меня, но Сильвестра он, казалось, захватил.

Как странно было видеть, что волшебник увлечен мною, хоть я и понимала, что он увлечен моей обычностью, заурядностью, а не мною самой. Однако, несмотря на мое здравомыслие, мое тело не могло молчать: щеки пылали, глаза блестели, а жестикулировала я больше, чем мне было свойственно.

Волшебник стал расспрашивать меня про Па; я отвечала. Мой дед был мясником, и прадед тоже, и все, кто был до него, сколько люди помнили. Па был мальчиком мечтательным, судя по тому, что он мне рассказывал, склонным мастерить всякую чепуху из дерева и металла, а иногда и из обчищенных костей, оставшихся после того, как с них срежут мясо. Но если ты с рождения носишь фамилию Бутчер, двери лавки гостеприимно открыты, а на фартуке у тебя вышита твоя фамилия, тебе ничего больше не остается, кроме как взять мясницкий нож и подчиниться неизбежному.

— А мама? — спросил волшебник.

Странно было слышать, как эти губы безупречной формы произносят такое уютное округлое слово — «мама». Оно слишком обычное. И все же именно в этот рот отправился приготовленный мною самый обычный мясной хлеб. Может, именно обычное и приводило волшебника в восторг.

— Своей матери я не знала, — ответила я. — Па говорил, что она была очень… — Я поколебалась. — Красивая.

Волшебник промолчал.

— Красивая, — повторила я, языком ощущая это странное слово. — Па говорил, за ней все парни увивались, а она выбрала его, потому что он складывал ей разные фигурки из бумаги, в которую мы заворачиваем мясо. Зверей и прочее. Ей нравились его голубые глаза, его мечтательность.

— У тебя голубые глаза, — заметил Сильвестр.

Я думала, что, живя в доме волшебника, уже привыкла к нему. Привыкла, что сердце болезненно ноет, и начала относиться к этой боли как к грибку на ноге: время от времени докучает, но как от него избавишься?

Однако теперь я поняла, что все мои независимые суждения на этот счет гроша ломаного не стоили, потому что была готова умереть на месте: волшебник заметил, какого цвета у меня глаза! Но через долю секунды я уже разозлилась на свое легковерное сердце. Я вскочила и приготовилась бежать из спальни, пока не совершила что-нибудь, за что мне потом будет стыдно.

— Вы, наверное, думаете: «А почему она получилась такой уродиной?» — Я пережевывала слова, как хрящ, и не ждала, что он мне ответит, даже на лицо его не смотрела. — Я пошла не в Па и его родню, и уж точно не в маму и ее родню.

Я редко говорила такие вещи. Может, за это я и возненавидела волшебника, если не считать моей любви: он снова пробудил во мне желание быть хорошенькой. Ходить за ручку с ухажером. Нарядиться в дурацкое белое платье и, держа в руках свежие початки кукурузы, как велит традиция, обвенчаться с ним в присутствии священника. Какая чепуха.

Волшебник пристально посмотрел на меня и спросил:

— Уродина? — словно впервые слышит это слово.

Я подождала, но он, кажется, не собирался ничего добавлять. Наконец я сказала:

— Мама умерла, когда я родилась.

— Сожалею.

— Спасибо, но… — Я изо всех сил старалась не смотреть на него. — Волшебники — и, надо думать, вы тоже — защищают нас, в том числе и чтобы все рождались здоровыми. Почти все. Редко у кого происходит выкидыш, редко кто рожает мертвого ребенка. А еще редко какая мать умирает во время родов.

— Это я слышал.

— Но моя мать умерла. Рожая меня. Значит, со мной что-то сильно не так, раз она умерла, раз с этой порчей не смогло справиться даже ваше волшебство. Иначе она бы не… — Я замолчала и прочистила горло. — А, ладно.

— Ты не виновата.

— Ну…

— И твой отец тебя не винит.

— Не винит. — У меня зачесались глаза. — Нет, Па любит меня.