Пламенев. Книга XII (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

На Стене высший Камень означал только одно. Черную тревогу. Не красную, при которой сбегаются к пушкам и кладут гостя залпами. Черную. Высший уровень, полную мобилизацию, все на гребень, все резервы, все кто есть в Улье.

И такое черная тревога негласно означает: ты выходишь на бой, понимая, что можешь не вернуться. Против высшего Камня могут погибнуть десятки и сотни, прежде чем удастся его прикончить.

И привел его сюда я.

Не Агата. Она сделала ровно то, о чем я попросил, испугалась, но сделала, и сделала чисто. Перехват был не ее виной и не ее промахом, высший сам влез в чужой зов.

Но зов-то был моей инициативой. Убитый мной Смалов, желание спрятать концы мое, вся эта затея от первого шага до последнего моя.

Можно было сколько угодно повторять себе, что я действовал по обстоятельствам. Что не хотел ничего такого. Что просто заметал следы после дела, которое и само делал не от хорошей жизни, а по необходимости.

Все это было верно, и все это ничего не стоило. Обстоятельства я создал сам, шаг за шагом, своей рукой, начиная с того подмигивания в дверях, за которое зацепился. А теперь тварь шла к Стене.

Мне ее и уводить прочь.

Я прогнал варианты быстро, за считаные удары сердца. Высший дойдет до Стены. Дальше развилка.

Либо гарнизон встретит тварь как есть, и тогда я увижу, как одна эта тварь рвет посты один за другим, прежде чем ее задавят числом, если вообще задавят.

Либо в дело придется вступить агентам Орлов. Тем самым скрытым Сферам, что сидят в Улье под видом пятых и шестых Кругов, невидимые, неузнанные, приберегаемые для декабря.

Они смогут свалить высшего Зверя. Но, вступив в бой в полную силу, они себя раскроют перед всей крепостью, перед агентами Кости, которые тут же донесут наверх. И тогда декабрьской операции, которую полтора года готовили, придется свернуть. А это будет означать конец шансов на спасение Фаи.

Ни первого, ни второго я допустить не мог. Первого по совести, потому что эти сотни людей выходили на Стену не за тем, чтобы прикрывать мои косяки. Второго по долгу, потому что в декабрьской операции должны были решиться судьбы не только Фаи, не только многих других пленников, но и всех тех, кого Черная Кость еще может похитить в будущем. Между жизнями, что будут отданы сегодня, и жизнями, что будут отданы завтра, я не имел права выбирать…

А третий выход был один, и я знал его еще прежде, чем додумал первые два до конца.

Увести. Оттащить тварь от Стены, в тайгу, в никуда, туда, где нет ни постов, ни людей, ни одной живой души, кроме меня.

Это было почти верное самоубийство, и я понимал это так же ясно, как то, что дважды два четыре. Сразу он меня не достанет, фора у меня будет. Но фора кончится.

Рано или поздно высший меня нагонит, а когда нагонит, если все кончится не в несколько мгновений, бегство превратится в смертельные кошки-мышки, где любая ошибка будет означать гибель. Я это знал и все равно уже решил.

Страх был. Он сидел во мне холодным комом под сердцем и говорил тихим, очень разумным голосом. Что можно ведь и не лезть. Что это случайность, стечение обстоятельств.

Что если сейчас развернуться и уйти вглубь тайги прочь от Стены, или даже поспешить к Стене и вступить в бой с монстром, никто никогда не узнает, чей это был зов, и совесть можно будет как-нибудь уговорить. Голос был убедительный, но я давным-давно научился давить такие вкрадчивые увещевания.

— Агата, — сказал я, и голос вышел чужой, спокойный. — Перенеси зов. С меня… то есть на меня. Пусть высший идет не на тебя, а на меня. Сделай так, чтобы он гнался за мной.

От нее пришло смятение. Она не знала, как это делается, она никогда такого не пробовала, зов был ее нутром, а не приемом, которому можно научить.

— Мне все равно, знаешь ты или нет, — сказал я, и голос не дрогнул, я сам удивился, до чего ровно он вышел. — Ты должна. Просто сделай. Изо всех сил, Агата. Прямо сейчас.

Она испугалась высшего много сильнее, чем моей странной просьбы, и в этом была моя удача. Согласилась сразу, без спора, лишь бы отвести тварь от себя.

Я стоял и ждал, считая про себя удары сердца. Потом, примерно через минуту, от нее пришло одно короткое слово-ощущение, трудное, вымученное, которое Вирр перевел мне единственным словом. Сделала.

Я не почувствовал ровным счетом ничего.

Ни тяжести, ни холодка чужого взгляда на затылке, ничего, что дало бы знать: вот, теперь оно смотрит на тебя. Я стоял, как стоял, человек с трупом на плече посреди мерзлой равнины, и все во мне было по-прежнему. Никакой перемены.

И от этого, от того, что смерть уже, если верить Агате, развернулась в мою сторону и легла на мой след, а я не мог уловить этого ни одной жилкой, стало по-настоящему жутко. Хуже нет, чем знать, что за тобой пришли, и не чувствовать, откуда.

Верить приходилось на слово, Зверю, который сам не знал до конца, что делал. И все же я поверил, потому что другого не оставалось, а тратить последние минуты на сомнения было непозволительной роскошью. Раз Агата говорит «сделала», значит сделала, даже если я этого не чувствую. Тем хуже для меня и тем лучше для Стены.

— Вирр. — Я скинул тело Смалова на снег, к его лапам. — Слушай и запоминай, повторять некогда.

Он поднял на меня желтые глаза, и я заговорил быстро, коротко, отсекая все лишнее, оставляя одни приказы.

— Старший, которого ведет Агата, будет тут скоро. Дождись его. Как подойдет близко, Агата закрывается наглухо, гасит себя вся, до конца, и уходит. Зарывается, прячется, бежит, куда угодно, но чтобы ее тут не было и духу. Это первое и это важнее всего. Ее беречь. Понял?

От Вирра пришло короткое подтверждение, и я продолжил.

— Дальше твое дело. Берешь вот это, — я толкнул тело носком сапога, — в пасть. И привлекаешь старшего к Стене. Вон к тому посту, — я указал через связь на пустующую сейчас бойницу. — Взлети у него перед носом, раздразни, сделай что хочешь, но чтобы старший ударил именно по тому посту. И там скорми ему труп. Пусть разорвет мертвого у всех на глазах. По нему к тому моменту уже начнут работать со Стены пушками. Твоим делом тогда останется выжить, и не позволить ему убить еще кого-либо. Но сам под удар не суйся и не геройствуй. Ты мне нужен живой. Все понял?

От Вирра пришло короткое подтверждение на каждый пункт, без вопросов, без колебаний. Я знал, что на него мог положиться. Каким бы сырым, отчасти бессмысленным и даже глупым ни был план, я знал, что Вирр сделает все, чтобы все сработало.

Если бы я участвовал сам, я бы смог провернуть все куда аккуратнее и тоньше. Но об этом теперь оставалось только мечтать и надеяться, что смерть Смалова ТАКИМ образом не вызовет слишком много вопросов.

Я в последний раз посмотрел на них двоих. На черную громаду Вирра, уже опускавшего тяжелую голову к телу Смалова. На маленькую Агату, вжавшуюся в снег у его передней лапы, испуганную, но не убежавшую.

Сказать им было нечего, а если бы и было, времени на это уже не оставалось. Оно утекало, я чувствовал ход этих минут почти телесно.

Я развернулся к тайге, к пустой серой равнине, уходящей от Стены на север, в глубь земли Зверей, где не было ни единой живой души.

И дал полную тягу, распластавшись над самым настом, вложив в разгон все, что было в моем Столпе, до последней капли, без остатка на потом, потому что никакого потом не было бы, сэкономь я хотя бы грамм Духа. Снег понесся под животом сплошной серой лентой. Торосы прыгнули навстречу и ушли назад.

Минут пятнадцать. Столько, по последнему сообщению Агаты, оставалось до того, как высший дойдет до Стены. Значит у меня было еще меньше времени, ведь я отчасти двигался ему навстречу, хотя довольно быстро забрал к северо-востоку.

Допустим, десять минут форы. И каждую из них мне надо было разменять на как можно большее количество километров, чтобы, если высший Зверь все-таки убьет меня, он не отправился к Стене обратно.

Я гнал, считал километры, и крутил в голове мысли вовсе не о выживании. Если бы я углубился в это, не исключено, что меня поглотила бы паника. Вместо этого я надеялся, что Вирр сможет сделать все правильно, что на появление летающего старшего Камня защитники Стены среагируют правильно, что Агата успеет закрыться и уцелеет.