Шеф с системой. Синдикат (СИ) - "Afael"
Понимает ли рыжий, во что обходится его гениальность тем, кто стоит у него за спиной? Наверное, понимает. Он всё понимает, в этом его главное неудобство.
Сюда они добрались, размотав всю цепочку.
Начали с ловчих. Ловчие знали немного, как и положено: нанимал человек в корчме на Гнилом конце, лица не прятал, но и не показывал, платил задатком, остальное — по вести. Корчму трясли. Корчмарь вспомнил провожатого: мужичок сухонький, зубов через один, из обозных. Мужичка искали ещё десять дней по всем обозным дворам и нашли в Ямской слободе — тот божился, что только водил и передавал, и, к досаде, не врал.
От мужичка след пошёл к меняле. Вот на меняле цепочка чуть не оборвалась. Старик был тёртый, монету южной чеканки перебивал на нашу без записей, а на дыбу его тащить было нельзя — спугнули бы верхних. Сидели вокруг менялы, слушали, считали, и высидели. Когда повар вдруг ожил, вся цепочка зашевелилась и пошло поехало.
Оставалось взять последнее звено, вот поэтому Оболенский тут и лежал.
Капля упала точно за ворот и он зашипел.
А хуже всего был Князь.
Оболенский закрыл второй глаз и позволил себе три вдоха чистой, беспримесной тоски.
Всеволод Ярославич скучал.
Государь, при котором держава пережила разные беды скучал, как боевой конь, поставленный возить воду. Политика после Совета пошла по поварскому сценарию. Интриги сделались торговыми, войны — обозными, победы мерились пудами. Рубить некого. Ходить походом не на кого. Всё важное в державе происходило теперь в амбарах.
После совета Князь терпел, потом мрачнел. Потом высочайше обозвал думу приказчиками и перестал звать докладчиков.
А вчера утром взял гридней, бросил «буду, когда буду» — и уехал.
Куда — не сказал.
То есть Оболенский, разумеется, вычислил куда, вычислять — его ремесло. На юг Князю незачем. На богомолье не ездит. У Вяземского в лагере был третьего дня. В державе оставалось одно место, где сейчас происходило живое.
Варница. Чудо поехал смотреть. Белую соль.
Государь всея Севера едет просёлками с охраной, которой хватит от лихих людей и не хватит от серьёзных, — а следом, как положено, как всегда делалось, должен идти десяток скрытого сопровождения.
Не пошёл десяток.
Не́ из кого было собрать десяток. Оболенский вчера час просидел над росписью, двигая людей, и не собрал. Государь ехал по трактам неучтённый, как купчик с ярмарки, а глава его тайной службы лежал под Заречьем в крапиве и стерёг купчишку.
Глаз задёргался чаще.
За ставнем этим сидел Кондрат Жилин, гость торговый средней руки, тридцати девяти лет, вдовый, торг вёл воском и щетиной на юг.
Так он значился в городовой книге.
А по приказной росписи выходило иначе, и Оболенский эту роспись знал наизусть, потому что сам её собирал по крохам. В Заречье Жилин сел четыре года назад с готовым делом. Торговал без взлётов и такой у него был оборот, чтобы жить и ездить, но никому не мозолить глаза. Ездил на юг дважды в год, всегда одним путём, с ночёвками на одних и тех же дворах. Держал двух приказчиков.
И через этого воскового человека шло чужое серебро.
Своих денег у Жилина было на воск и щетину. А за боярина Веверина плачено столько, сколько Жилин не поднял бы и за пять лет, и плачено легко, не торгуясь, монетой южной чеканки. Чужие деньги. Пришлые. И пришли они тем самым путём, которым Жилин ездил дважды в год, — с юга, через рубеж, из державы, которая перекрыла Северу соль и теперь очень не хотела, чтобы Север сварил свою.
Чужим сидельцем Жилин оказался. Человек, посаженный загодя, с ремеслом для прикрытия, и разбуженный, когда понадобилось. Таких сидельцев по державе, если верить старым росписям, было когда-то учтено шестеро. Двоих взяли ещё при прежнем главе. За остальными следили.
Сколько их на самом деле даже думать не хотелось. Явно не шестеро.
Вот почему Оболенский лежал тут сам. Брали чужой узел на своей земле. Такого узла живьём Приказ не брал давно.
Возьмём тёпленьким, сказал себе Оболенский. Поговорим по душам. И к утру я буду знать всю дорогу, по которой к нам ходят чужие деньги.
Свеча в щели погасла.
Первуша не шевельнулся, но воздух рядом с ним переменился, и Оболенский понял без слов: пора.
Он в последний раз прижал веко, задавил тик и сделался спокойным. Это он умел лучше всей своей службы вместе взятой. В нужную секунду гасить в себе всё, кроме дела.
— Пошли, — одними губами сказал он.
Работали молча.
Оболенский поднялся из крапивы — спина отозвалась всем, что думала о нём эти два часа, — и пошёл за Первушей, стараясь ставить ноги с носка, вдоль плетня, по мягкому. Получалось. Не так, как у Первуши, у того двадцать пудов веса шли по грязи тише кошки, но получалось.
У ворот из тени овина отделились двое и встали к створкам. Третий, от колодца, перетёк к углу дома и замер под окном. С задов не донеслось ничего — и это значило, что трое на местах, потому что если бы не были, донеслось бы.
Приказ работал.
Вот за это Оболенский любил своё ведомство до боли под рёбрами — за то, как оно работало, когда работало. Дом вскрывали, как раковину.
Первуша присел у калитки и что-то сделал с щеколдой — Оболенский не разглядел что, но калитка открылась без звука, будто сама решила помочь. Двор. Собаки нет — собаку выкупили ещё третьего дня, сторож на дальнем дворе получил за неё, поганец, втрое. Крыльцо. Первуша показал два пальца, потом ладонь: двое в окна, остальным ждать.
Сени вскрыли со двора, через заднюю дверь, — там засов был деревянный, старый, и человек Первуши поддел его снаружи ножом через щель, приподнимая по вершку, и держал ладонью, чтобы не стукнул.
Дверь отошла.
Из сеней пахнуло хлебом, воском, кожей. Первуша вошёл первым, за ним двое, Оболенский — четвёртым, и на пороге горницы уже понял, что всё зря.
Он ещё не увидел ничего. Просто понял — по воздуху. Служба приучила его к одному верному признаку: жильё, где есть человек, звучит. Дышит, скрипит, ворочается. А это жильё стояло тихое изнутри, как сапог, из которого вынули ногу.
Первуша стоял посреди горницы с опущенным мечом.
— Дмитрий Васильич, — сказал он в голос, уже не таясь. — Пусто.
Оболенский вошёл.
Горница была тёплая. На столе стояла погашенная свеча, но воск на ней ещё не застыл, блестел. В печи тлели угли. На столе лежал початый хлеб, с воткнутым ножом, и стояла кружка. Табурет у стола валялся опрокинутый, и никто его не поднял.
Оболенский взял кружку и подержал на ладони, прикидывая.
Стенки влажные, но квас на дне уже без пузыря, устоялся. Угли в печи подёрнулись пеплом. Всё таки час назад ушёл. Может, полтора.
И ужин этот брошенный — не бегство с перепугу. Табурет упал, а хлеб дожёван не был, но кафтан с гвоздя не взят, сундук не тронут, — человек вышел налегке и не вернулся. Значит, что-то увидел или почуял. Может чужого на слободе, не тот огонёк, не так брехнувшего пса. Спал вполглаза — вот и не проспал.
А они этот выход проморгали, выходит, потому что наблюдение было из новичков. Либо крот.
Оболенский прикинул, мог ли это быть крот, и отмел эту мысль. Точно не крот. Кротов Оболенский умел находить и вешать. А против «людей нет» не помогала даже виселица.
— Первуша.
— Тут я.
— Хватит шептать, он час как в овраге. — Оболенский поставил кружку и повернулся. — Слушай меня. Двоих — по оврагу с огнём, до ручья и по ручью в обе стороны, свежий след по грязи возьмут даже эти. Гони голубей пусть заставы поднимают. Перекрыть тракты, приметы дать. Роста среднего, сорока лет, борода круглая, серьга в левом ухе, ушёл без кафтана — в такую ночь он к утру придёт греться к чужому огню, вот у огней и брать. Старосту здешнего поднять, пусть своих трясёт. Может кто-то что-нибудь видел или слышал.
— А дом?
— Дом перевернуть. С подпола до конька. Ищите письма, серебро — что-нибудь да найдётся. Сейчас я сниму допрос с соседей сам.
Первуша кивнул и вышел, и через минуту двор ожил: затопали, засветили факелы, кто-то побежал к оврагу, и ночь из засадной сделалась рабочей.
Похожие книги на "Шеф с системой. Синдикат (СИ)", "Afael"
"Afael" читать все книги автора по порядку
"Afael" - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.