Вторая жизнь доктора Анны (СИ) - Гуда Хелен

В первый раз Эдварда выкатили в сад на инвалидной коляске. В его взгляде мелькнуло секундное замешательство, губы сжались в тонкую, едва заметную линию протеста. Но, встретив мой выжидательный взгляд, преисполненный надежды и скрытой мольбы: "Позволь мне об этом позаботиться", – он сдался. Расслабился, откинулся на спинку кресла и позволил мне везти себя по извилистой дорожке. Солнце, пробиваясь сквозь густую листву деревьев, ласково согревало его лицо. Легкий ветерок трепал пряди волос, касаясь щек. Он жадно вдыхал пряные ароматы распускающихся цветов, его глаза с восторгом впитывали яркие краски окружающего мира, давно забытого им.

Но триумф был недолгим. На следующий день он воспротивился, его голос звучал с твердостью, которую я давно не слышала.

– Анна, я, конечно, благодарен тебе, но я не дряхлый старик, чтобы меня возили на этом приспособлении, – упрямо заявил он, опираясь на трость, словно на оружие. – Помоги мне, и я сам дойду. Нужно расшевелить эти проклятые кости, – и мне кажется, слово "проклятые" он использовал намеренно, словно бы сам напоминая себе о проклятье.

Я не стала спорить, лишь тепло улыбнулась, радуясь его внезапному бунту. Это была победа, пусть и маленькая, но значимая. Шаг к выздоровлению, не только физическому, но и душевному. Я подставила ему свое плечо, ощущая, как напрягаются его мышцы, как трудно ему сохранять равновесие. И мы медленно, с передышками, шаг за шагом преодолели короткий путь от каменной стены госпиталя до увитой плющом беседки. Каждый вдох давался ему с трудом, капли пота проступили на бледном лбу, но он не сдавался. В глазах горел огонь решимости, а в моей душе – тихая, но крепкая надежда на его полное исцеление.

Я теперь понимаю, каких усилий ему стоило лечение Антонио. И сколько сил и своей жизненной энергии он отдал, чтобы его спасти.

Вскоре прогулки стали нашим ежедневным ритуалом, своеобразным паломничеством к жизни. Мы устраивались в тенистой беседке, защищенные от посторонних глаз густой зеленью, и вели неспешные беседы обо всем и ни о чем. Эдвард рассказывал о своей бурной молодости, о рискованных приключениях, о далеких странах, которые он посетил. Читал наизусть любимые стихи, цитировал мудрые изречения из прочитанных книг. Я делилась с ним своими воспоминаниями о моём "прошлом", тщательно избегая упоминаний о технологиях и реалиях, которые могли бы выдать мое "неместное" происхождение. Говорила о любви к живописи, о детских мечтах, о простых радостях жизни.

Главный врач госпиталя появлялся в саду нечасто, но каждое его появление ощущалось как незваный визит. Он одаривал нас своей натянутой дежурной улыбкой и делал небрежный поклон, словно снисходя до нас. Бубнил что-то под нос о том, как невероятно рад видеть прогресс мистера Дорна, как живительно действует свежий воздух на его самочувствие. Но за маской любезности я чувствовала скрытое недовольство, почти физически ощущала его раздражение тем, что Эдвард стал выходить за пределы больничной палаты. Его взгляд скользил по нам, словно скальпель, проникая в самую глубь, пытаясь разгадать какую-то тайну, которую мы, по его мнению, скрывали.

Антонио, наш маленький ангел-хранитель, всегда был рядом. Армстронг, формально приставив его к Эдварду в качестве помощника, периодически давал ему разные поручения по госпиталю. Объяснял это необходимостью занять мальчика полезным делом, воспитать в нем чувство ответственности. Но я чувствовала в этом какой-то скрытый умысел, словно Армстронг стремился отделить Антонио от нас, лишить нас его общества просто так, из вредности и желания сделать нам гадость.

И вот однажды вечером, когда солнце уже клонилось к горизонту, заливая сад мягким золотистым светом, мы засиделись в беседке дольше обычного. Антонио с легкой руки доктора Армстронга был отправлен куда-то по крайне важным делам, которые якобы не могли ждать до утра. Эдвард под влиянием вечерней прохлады и умиротворяющей тишины выглядел усталым, но счастливым. Он рассказывал о своих планах на будущее, о доме, который хотел построить на берегу моря, о саде, который хотел разбить, наполненном диковинными цветами и пением птиц. Его голос звучал мечтательно, словно он и вправду верил в возможность воплощения этих грез. А я почему-то представляла себя рядом с ним в этом доме, а с нами на веранде сидел Антонио, и мы были счастливой семьей.

Внезапно посреди фразы Эдвард замолчал, его взгляд напрягся и устремился к одному из окон на последнем этаже госпиталя.

– Анна, посмотри туда, – тихо произнес он, указывая рукой на окно.

Я последовала за его взглядом, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Это было одно из окон моей комнаты, расположенное, как я помнила, почти под потолком. За мутным стеклом, в сгущающемся полумраке, мне показалось, мелькнула чья-то темная фигура.

– Мне показалось, или я действительно видел там… доктора Армстронга? – пробормотал Эдвард, нахмурив брови. – Что он делает в твоей комнате в столь поздний час?

Я попыталась остановить охватившую меня панику, убеждая себя, что мне просто показалось. Что усталость и игра теней обманули мое зрение. Но что-то внутри, какой-то инстинкт самосохранения подсказывал, что это не так. Что в госпитале Святого Луки происходят странные, необъяснимые вещи.

Именно в этот момент я ощутила острую, почти физическую потребность защитить Эдварда и Антонио. Осознала, что глубоко привязалась к этим, ставшим мне родными людям.

– Что бы он мог делать в комнате, из которой выселил меня и Эмили? – эхом отозвался мой вопрос в тишине. Я не отрывала взгляда от темных прямоугольников окон, пытаясь разглядеть сквозь мрак хотя бы отблеск пламени свечи, тень фигуры, подтверждение, что я не схожу с ума. Ничего. Лишь непроницаемая тьма, хранящая свои секреты за толстыми стеклами.

– Может, мне все это привиделось? – Эдвард легонько пожал плечами, стараясь придать своему голосу легкомысленную нотку, но я видела отблеск неподдельной тревоги в его глазах. – Похоже, мы сегодня слишком долго дышали ночным воздухом. Пора в палату, моя дорогая. Нарушать режим ни к чему.

– Я помогу, – я тут же отреагировала, инстинктивно протягивая руку, готовая снова стать для него опорой, разделить бремя его недуга. Но Эдвард едва заметно покачал головой, отказываясь от моей помощи. Вместо этого он бережно, словно обращаясь с хрупким сокровищем, взял меня под руку. Словно мы и не были сиделкой и пациентом, словно время и обстоятельства отступили и мы превратились в обычную супружескую пару, возвращающуюся в свой уютный дом после неспешной вечерней прогулки. Его прикосновение, легкое, едва ощутимое, зажгло во мне целую бурю совершенно новых, до сих пор неведомых чувств. Ощущение его близости опьяняло, заполняя все мое существо тихим щемящим восторгом. И тут, словно из ведра, меня окатило ледяной водой осознания. Я поняла, что моими поступками движет не только сострадание и святое чувство долга, что меня притягивает к мистеру Эдварду Дорну не только его несчастное положение. Я медленно, незаметно для самой себя, влюблялась в этого удивительного человека. В его мудрость, которая чувствовалась в каждом слове, в его аристократичную харизму, которая прорывалась сквозь боль и усталость, в его ранимую душу, которую он тщательно скрывал под маской мужественности и сдержанности. Эта мысль не просто ошеломила, она обожгла, заставила усомниться в чистоте своих намерений.

Поглощенная этой внутренней бурей, я почти не заметила, как мы дошли до корпуса госпиталя и без лишних слов скользнули внутрь через неприметную боковую дверь, которую когда-то использовали слуги, а теперь немногочисленный персонал. Внутри царила звенящая тишина. Коридор казался вымершим. Сестры милосердия, без сомнений, давно отдыхали, а немногочисленные санитары, скорее всего, закончили свою тяжелую смену и ушли спать. Но, проходя мимо массивных дверей библиотеки, что-то заставило меня невольно замедлить шаг, остановиться и навострить слух. То ли воспоминания о той самой ночной беседе Эмили и Армстронга, то ли едва уловимый шепот, который донесся до моего слуха сквозь толстые дубовые панели, – что-то заставило меня насторожиться. И оказалось, что мне не почудилось. За дверью библиотеки отчетливо слышался приглушенный, но оттого еще более напряженный голос главного врача. Невозможно было разобрать ни единого слова, но интонация выдавала его взвинченное состояние. Словно он ожесточенно спорил с кем-то, отчаянно убеждал или пытался что-то скрыть, тщательно подавляя гнев. Эдвард, почувствовав мое внезапное замешательство, тоже насторожился. Он прекрасно понимал, что любой неосторожный вопрос с его стороны может выдать нас с головой, продемонстрировать наше невольное присутствие. Но, к нашему облегчению, Армстронг и его таинственный собеседник продолжили разговор, и мы, затаив дыхание, словно преступники, крадущиеся в ночи, медленно продолжили свой путь к палате Эдварда.