Вторая жизнь доктора Анны (СИ) - Гуда Хелен

Он улыбался. Слабо, едва заметно, словно робкий лучик солнца пробился сквозь серые тучи. Это была настоящая улыбка, искренняя и живая, а не болезненная гримаса, которую я видела на его лице в последнее время. В его глазах сейчас мерцал проблеск надежды, слабый, но все же огонек.

– Анна… – прошептал он мое имя, и его голос звучал гораздо сильнее и отчетливее, чем я ожидала, словно кто-то настроил расстроенный инструмент.

У меня перехватило дыхание, и сердце бешено заколотилось в груди. Я невольно ответила на его улыбку своей, искренней и радостной, словно в ответ на молитву. Лишь сейчас, увидев его приходящим в себя, я осознала, как сильно испугалась за него, как глубоко во мне поселился страх его потерять.

– Эдвард. Мистер Дорн, – тут же поправила себя, – вы очнулись. Как вы себя чувствуете? – выпалила я, не в силах скрыть переполняющее меня волнение. Я торопливо коснулась рукой его лба, проверяя температуру – жар, мучивший его последние дни, наконец-то отступил.

– Эдвард, я просил называть меня Эдвард. Мне нравится, как звучит мое имя на ваших губах, – и мужчина снова мне улыбнулся. – Гораздо лучше, спасибо вам. Словно проснулся после затянувшегося кошмара, – произнес он, и в его голосе звучала слабая растерянность, словно он еще не до конца вернулся в реальность. – Я помню отрывками, словно сквозь пелену тумана… каких-то змей, изрыгающих огонь, чьи-то страшные крики… – он поморщился, словно пытаясь отбросить наваждение, очистить сознание от тягостных обрывков воспоминаний.

– Не волнуйтесь, не напрягайтесь. Не нужно сейчас вспоминать ничего плохого. Главное, что вам стало легче, – тихо сказала я, нежно сжимая его руку. Сейчас не время возвращаться в кошмарные видения. Сейчас главное – поддержать его и дать ему возможность восстановить силы.

В этот самый момент, когда я почувствовала, что надежда на спасение мистера Дорна начинает перерастать в уверенность, дверь в палату с грохотом распахнулась, и в комнату, тяжело дыша, вошли двое здоровенных санитаров. Их лица были непроницаемыми, словно высеченные из камня, без единой эмоции.

Они что-то несли. Огромную, грубо сколоченную кровать.

– Что это? – удивленно спросила я, нахмурив брови. В палате и так едва хватало места, зачем еще и кровать?

Санитары молча, словно запрограммированные роботы, пронесли кровать в дальний угол палаты, стараясь не задеть ни меня, ни Эдварда. С лязгом и скрипом поставив ее на пол, один из них вышел и вернулся в палату с ширмой, которую, с трудом развернув, установил вокруг спального места, отгораживая уголок от остальной палаты импровизированной перегородкой.

– Зачем это здесь? – повторила я свой вопрос уже более настойчивым тоном. Такое внезапное вторжение и молчаливое выполнение непонятных указаний начинало меня раздражать.

Один из санитаров, самый крупный и угрюмый на вид, наконец соизволил оторвать взгляд от пола и лениво уставился на меня.

– Распоряжение главного врача Армстронга, сестра. Кровать для вас. И вот еще… – он кивнул в сторону двери, где его напарник в этот момент затаскивал в палату большой, обитый кованым железом сундук и небольшую, видавшую виды тумбочку.

Я окончательно опешила. Для меня? Спать в палате мистера Дорна?

– Но зачем? Я живу в общежитии для сестер милосердия. У меня есть своя комната. Мне совершенно не нужна здесь кровать, – возразила я, чувствуя, как во мне нарастает тревога и смутное предчувствие беды. Что все это значит? Какую игру затеял доктор Армстронг?

– Не знаю, сестра. Нам просто приказали доставить и установить. Вопросы к доктору Армстронгу, – ответил санитар абсолютно равнодушным тоном, словно речь шла о какой-то неважной вещи. Они быстро закончили свою работу, водрузив сундук у изножья кровати, а тумбочку на расстоянии вытянутой руки, и, не проронив больше ни слова, поспешно ретировались из палаты, оставив меня в полном недоумении и растерянности.

Я обернулась к Эдварду. Он смотрел на меня с еще большим удивлением и тревогой, чем я сама. В его глазах читался немой вопрос: "Что, черт возьми, здесь происходит?".

– Я… я действительно ничего не понимаю, – пробормотала я, чувствуя, как внутри нарастают беспокойство и неясная тревога. Почему Армстронг решил, что я должна жить в палате с мистером Дорном? Неужели это как-то связано с тем, что я видела вчера вечером в библиотеке? Или он просто хочет изолировать меня, держать под постоянным контролем, чтобы я не лезла не в свое дело?

Дверь палаты захлопнулась за мной, словно захлопнула последнюю надежду на понимание. Внутри нарастала паника: Армстронг плел какую-то паутину, и я была обречена в ней запутаться. Нужно было действовать. Но как, если он дергает за все ниточки? Тяжело дыша, я почти бегом преодолела коридор, пропахший дезинфекцией и затхлой безысходностью. Каждый шаг отзывался гулким эхом, словно напоминая, что я одна против системы.

Я решительно постучала в дверь кабинета главного врача. Голос, откликнувшийся из-за двери, был приглушенным и ледяным.

– Войдите.

Собрав остатки самообладания, я открыла дверь.

Армстронг восседал за своим массивным столом, словно король на троне, окруженный горами бумаг и научных журналов. Подняв на меня свой пронзительный взгляд, он не выказал ни малейшего удивления. Скорее в его глазах промелькнуло что-то вроде торжества.

– Сестра Анна, какая честь! Чем я обязан вашему столь внезапному и, смею предположить, не совсем любезному визиту? – его голос был обманчиво спокойным, но я чувствовала, как под этой маской скрывается острый как бритва ум манипулятора.

– Доктор Армстронг, – начала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, – я требую объяснений. Почему меня переселили в палату к мистеру Дорну? Это возмутительно и…

– Возмутительно? – перебил он, приподняв бровь. – Помилуйте, сестра Анна. В чем драма? Эдвард Дорн – наш пациент, нуждающийся в круглосуточном уходе. А вы, если позволите напомнить, – его личная сиделка. Ваши обязанности четко прописаны: обеспечение его комфорта и безопасности. Где логика в том, что вы живете на другом этаже, когда он нуждается в вас каждую минуту?

Его слова звучали логично, даже благородно, но я чуяла подвох, словно за красивой оберткой скрывалась гнилая начинка.

– Но, доктор, – я попыталась вразумить его, – я могу выполнять свои обязанности, посещая его палату по необходимости. Это не требует моего круглосуточного присутствия, тем более в одной комнате с ним. Это просто… неприлично.

Армстронг издал тихий смешок, от которого у меня по спине побежали мурашки.

– Неприлично, говорите? Анна, я не знал, что в вас столько скромности. Вы же медик, пусть и сестра милосердия всего лишь, вы должны понимать, что здесь нет места для ханжества. Или вас смущает красота мистера Дорна? Боюсь, в наших стенах не принято завидовать пациентам, – он произнес это с такой едкой насмешкой, что я готова была его ударить.

Я чувствовала, как закипает кровь. Он умышленно издевался, выворачивая все наизнанку.

– Дело не в этом. Дело в том, что вы не имеете права распоряжаться моей жизнью. У меня есть личное пространство, которое вы сейчас грубо нарушаете. И потом, что с Эмили? Вы ее тоже переселите? – я не знаю, почему спросила про нее. То ли потому, что все время про нее думала из-за той сцены в библиотеке, свидетелем которой я стала, то ли просто из праздного любопытства.

Лицо Армстронга, и без того холодное, стало еще более бесстрастным.

– Сестра Конрой? Да, ее перевели в другое отделение. Вы, надеюсь, не собираетесь устраивать мне здесь профсоюзный митинг? Думаю, на этом наш разговор окончен, сестра Анна. У меня есть пациенты, требующие моего внимания. А вам пора заниматься своими прямыми обязанностями, – он демонстративно уставился в бумаги, давая понять, что я ему больше не интересна.

Ощущение беспомощности сдавливало горло. Я пришла сюда с требованием, а ухожу раздавленная и униженная. И что самое страшное – я осталась один на один с гнетущим предчувствием.