Вторая жизнь доктора Анны (СИ) - Гуда Хелен

Налив немного ароматного бульона в небольшую чашку, найденную на столике, я осторожно, стараясь не причинить боли, приподняла голову мужчины и поднесла миску к его иссохшим, потрескавшимся губам. Он, казалось, не сразу понял, что происходит, выглядел растерянным и слабым. Но, почувствовав теплый нежный бульон, он машинально начал медленно глотать, словно истосковавшийся путник, нашедший долгожданный источник.

– Маленькими глотками, – прошептала я ласково, наклонившись к его лицу. – Не торопитесь, мистер Дорн, вам нужно восстановить силы.

– Эдвард, меня зовут Эдвард, – еле слышно прошептал мужчина.

– Эдвард, – повторила я следом за ним.

Мистер Дорн выпил несколько глотков горячего бульона, и на его бледном, осунувшемся лице появилась слабая, едва заметная улыбка. Тени усталости и боли немного отступили, и в его глазах снова зажегся едва уловимый огонек жизни.

– Спасибо, Анна, – прошептал он слабым голосом. – Очень вкусно. Никогда не думал, что куриный бульон может быть таким целебным.

Убедившись, что мужчина немного пришел в себя и почувствовал себя лучше, я, отложив чашку, обратилась к Антонио, не отрывавшему от меня взгляда.

– А теперь расскажи мне, Антонио, как ты себя сейчас чувствуешь? Все ли в порядке? И самое главное, расскажи мне, как ты попал в кабинет к Армстронгу? – пришло время понять, что происходит и что дальше делать.

Лицо Антонио, до этого слегка оживленное, снова помрачнело, словно надвигающаяся грозовая туча закрыла собой солнце. Он опустил голову, избегая моего взгляда, и начал нервно теребить край своей поношенной рубашки. Его пальцы дрожали.

– Ну… – начал он неуверенно, запинаясь, – после того, как ты ушла… Я… я еще немного полежал, но за все это время я так устал от этого подвала, что Игнар разрешил мне пойти наверх прогуляться, так как и сам шел в конюшню. Там-то мы и встретили в коридоре господина Армстронга. Я спрятался, а Игнар хотел прошмыгнуть, но тот его остановил и спросил про меня. Он так и сказала: “Если мальчишка помер, то надо его похоронить, чтоб зараза дальше не распространилась”. Вот Игнару и пришлось сказать, что я жив и поправился, а мне пришлось выйти. И тогда господин главный врач схватил меня за плечо и притащил к себе в кабинет, – и мальчик показал, за какое плечо его схватил главный врач, и даже ворот рубахи отодвинул, показывая наливающийся синевой синяк на своем плече.

Я невольно вздрогнула от ужаса, услышав эти слова и увидев синяк. Меня словно окатили ледяной водой. Армстронг говорил об Антонио, как о какой-то сломанной вещи, об обузе, от которой нужно поскорее избавиться. В его словах не было ни капли сочувствия, ни грана человечности.

– Что еще он у тебя спрашивал? – спросила я, холодея от мысли, что мальчик все время терпит по отношению к себе такого рода издевательства.

– У меня ничего. А вот у Игнара спросил, кто обо мне заботился, – продолжил Антонио, поправив рубашку на плече. – Вот Инар и сказал, что я выкарабкался из лап смерти только благодаря заботам… сестры милосердия Анны. Тогда Армстронг и взбеленился, весь покраснел и даже, кажется, зашипел что-то, но я не разобрал, что именно.

– А в кабинете он тебе что-то говорил? – я очень хотела пойти сейчас в кабинет к главному врачу и разбить о его голову ночной горшок, но понимала, что сделать такое не могу, как бы мне этого ни хотелось.

– Да ничего особенного, – пожал плечами Антонио, стараясь казаться безразличным, но в его голосе все равно прозвучала дрожь. – Когда я зашёл в кабинет, господин Армстронг не успел ничего сказать или сделать. Только усадил меня в кресло. И ждал, молча смотрел. А тут и ты пришла… – закончил он, выдавив из себя слабую натянутую улыбку.

В моей голове промелькнула ужасная мысль, от которой похолодело внутри: А может, болезнь Антонио была неслучайной? Почему Армстронг был так уверен, что мальчик должен был умереть? Может, Антонио стал свидетелем чего-то такого, что могло скомпрометировать главного врача, но в связи с тем, что был еще ребенком, сам не понял, что видел. И потому Армстронг решил избавиться от мальчика, пока тот не успел никому ничего разболтать.

Меня охватила волна страха и ярости. Я не выдержала и обняла Антонио, крепко прижав его к себе. Мне хотелось защитить его от всех бед и опасностей этого жестокого мира.

– Ты у меня самый смелый и добрый мальчик на всем белом свете, – прошептала я ему на ухо. – Спасибо тебе за твою храбрость, за твою доброту. Я никогда этого не забуду.

Мистер Дорн, наблюдавший за нами с кровати, слабо улыбнулся, стараясь поддержать нас в этот трудный момент. Он, казалось, немного набрался сил после небольшого количества бульона.

– Жаль только, что моя протекция даст вам лишь временную отсрочку, – грустно улыбнулся мужчина.

– Почему? – спросила я машинально.

– Вы поправитесь, – уверенно заявил мальчик.

– Нет, – и мужчина резко дернул рубашку за ворот, обнажая грудь, и перед нами открылась ужасающая картина. На его груди черным узором вен разошлась вязь, и совсем скоро она должна была подобраться к самому сердцу. – Я проклят, и жить мне осталось не так уж и много, – тихо прошептал мужчина и прикрыл устало глаза, а мы с Антонио так и сидели, пораженные этим признанием, переглядываясь.

Глава 8.

Весть о проклятии, сорвавшаяся с уст мистера Дорна, ворвалась в мою душу ледяным вихрем, парализовав волю и оставив после себя лишь холодный, сосущий пустоту страх. Мир, до этого казавшийся мне хоть немного логичным и предсказуемым, вдруг рассыпался на мелкие осколки, обнажив свою иррациональную темную изнанку. Проклятие? Для меня, выросшей в техногенном мире, работавшей врачом, это слово было чем-то нереальным, словно пережиток прошлого, но в этом мире, где я лично видела, как магией можно лечить, это был приговор. Это звучало как бред сумасшедшего, средневековый кошмар, не имеющий ничего общего с моей реальностью. Но почему-то, глядя в глубокие усталые глаза Эдварда, в которых плескалось отчаяние, я верила каждому его слову. Как будто древняя мистическая сила отражалась в его облике, подтверждая правдивость этих страшных слов. И верила в то, что времени у него осталось совсем немного. Эта мысль, словно ядовитый змей, заползла в мою душу, отравляя все мои чувства и мысли.

Я смотрела на его бледное, осунувшееся лицо, на тонкие, почти прозрачные руки, лежащие безвольно на одеяле, и сердце разрывалось от жалости, отчаяния и бессилия. О, как же быстро проклятие стало его пожирать, и он из сильного и могучего мужчины превратился в тень самого себя. Хотелось закричать во весь голос, позвать на помощь, остановить этот кошмар. Но кому? Главному врачу, который спит и видит поскорее избавиться от ненавистного пациента? Эльзе и Энтони? Да они и в то, что Армстронг – мерзкий тип, не поверят, не говоря уже о том, что он специально перекрутил ситуацию с этим раскрытым шкафом с медикаментами и сфабриковал обвинение в краже лекарств. У меня не было никого в этом мире, к кому бы я могла обратиться за помощью.

Я отчаянно гнала прочь накатывающую панику, стараясь сосредоточиться на настоящем моменте. Сейчас главное – не поддаваться отчаянию, а попытаться хоть немного облегчить его страдания, подарить ему хоть немного тепла, заботы и надежды.

Я ласково поправила шерстяное одеяло, которым был укрыт мистер Дорн. Его дыхание было ровным, но очень слабым, словно вот-вот могло прерваться. Аккуратно смочив мягкую хлопковую тряпочку в теплой, почти горячей воде, я начала бережно обтирать его лоб, виски, шею. Его кожа была сухой и горячей, словно пылала изнутри. Он слегка вздрогнул от прикосновения влажной ткани, но не проснулся, лишь тихо застонал во сне.

Антонио сидел тихо, сжавшись в маленький испуганный комочек на самом краю кровати. Его глаза были широко раскрыты и полны вопросов, страха и непонимания. Он молчал, чувствуя, что сейчас не время для расспросов и эмоций. Он как будто пытался уловить хоть намек на происходящее, понять, что происходит с мистером Дорном и что нам теперь делать.