Вторая жизнь доктора Анны (СИ) - Гуда Хелен

Холодный пот выступил на моем лбу. Мой тщательно выстроенный план рухнул в одно мгновение, рассыпавшись на мелкие осколки. Страх, липкий и парализующий, мгновенно окутал меня, сковав все мои движения. Я уже не была той отважной, решительной женщиной, готовой сразиться со всем миром. Я вновь превратилась в перепуганную, загнанную в угол мышь, не знающую, куда бежать и где искать спасения.

Моя решимость, моя уверенность, моя вера в справедливость – все это исчезло, словно мираж в пустыне. Передо мной стоял не просто Армстронг, а жестокий, безжалостный противник, готовый на все ради достижения своей цели. И теперь, глядя на маленького Антонио, я уже не была уверена, что смогу выстоять в этой неравной борьбе. Я не знала, хватит ли у меня сил противостоять этому чудовищу, ведь на кону стояли не только моя честь, но и жизнь невинного ребенка, которого я всем сердцем полюбила.

– Ну, так что же вы решили, сестра Анна? – поинтересовался главный врач, решив, что не стоит мне объяснять, зачем здесь, в его кабинете, в его кресле находится мальчик.

Глава 7.

Во рту образовалась противная сухая пустыня, а губы, потрескавшиеся от нервного напряжения последних дней, болезненно саднили. Собрав в дрожащий кулак жалкие остатки своей воли, я, словно ныряльщик в ледяную воду, набрала в легкие побольше воздуха, готовясь, наконец, озвучить свой ответ. В голове на повторе крутились обрывки выученных фраз. Но я точно знала, что нужно сказать, чтобы выиграть жизненно необходимое сейчас время. Надо придумать, как вытащить Антонио из этой паутины лжи и страха, как защитить его от неминуемой беды. Мое тело, словно натянутая тетива, напряглось до предела, каждая клеточка готова была в любой момент среагировать.

В этот самый напряженный, переломный момент, когда слова уже почти сорвались с моих дрожащих губ, дверь в кабинет Армстронга, словно от сильного порыва ветра, распахнулась с оглушительным грохотом, заставив содрогнуться стены. Все взгляды инстинктивно обратились к дверному проему, в котором, к всеобщему изумлению и полному моему остолбенению, стоял незнакомец. Тот самый, что заплатил непомерную цену за жизнь Антонио, тот, кто спас его… своей магией. Воспоминания о странном свечении, об окутавшем мальчика золотистом коконе нахлынули внезапно, оглушая своей нереальностью.

Вид у него был ужасающий. Бледный, осунувшийся, с болезненными тенями, залегшими глубоко под глазами, он казался призраком, едва держащимся на ногах. Его изрядно похудевшее тело, облаченное в больничный халат, все подрагивало. Я же оставила его в палате каких-то пять минут назад, практически без сознания. Он словно боролся с невидимым врагом, цепляясь за жизнь из последних сил, отчаянно вцепившись рукой в дверной косяк. Армстронг резко изменился в лице и, расплываясь в натянутой фальшивой улыбке, кинулся к пациенту.

– Господин Дорн, – в его голосе сквозили явное удивление и какая-то странная смесь страха и подобострастия. – Что вы здесь делаете? Вам нельзя вставать. Это безумие.

Главный врач заискивающе попытался придержать господина Дорна под руку, но тот, пренебрежительно отмахнувшись, словно от надоедливой мухи, грубо отказался от его помощи, едва не потеряв равновесие.

Я стояла в полном оцепенении, не в силах произнести ни слова. Все происходило так стремительно, так нереально, что мозг отказывался верить в происходящее. Этот человек, находившийся только что между жизнью и смертью, еле дышавший в больничной палате, вдруг появляется здесь, в самом эпицентре назревающего кошмара, в кабинете Армстронга? Это сон? Или я окончательно сошла с ума?

Мужчина, которого главный врач с таким подобострастием назвал господином Дорном, даже не взглянул в мою сторону. Казалось, он не замечает ни меня, ни Антонио, словно мы были лишь призраками, тенями в его воспаленном воображении. Его взгляд был холодным, отстраненным, словно он смотрел сквозь нас, видя нечто, недоступное нашему пониманию.

– Вы безответственны, Армстронг, – произнес он хриплым, слабым голосом, который тем не менее звучал твердо и уверенно, словно стальной клинок, вонзившийся в мягкую плоть. В каждом слове чувствовалась невероятная внутренняя сила и непреклонная воля. – Мне стало хуже. Я мог умереть, задохнуться в этой проклятой палате, а вы даже не удосужились меня проведать. Ни врача, ни сестры милосердия. Я уже не говорю о достойном уходе.

Армстронг, до этого сохранявший подобие спокойствия, скрипнул зубами от ярости. Ему явно было крайне неприятно и унизительно выслушивать упреки в присутствии посторонних – меня и Антонио, свидетелей его несостоятельности. Однако, стиснув зубы, он молчал, стараясь во что бы то ни стало сохранить лицо, не позволяя эмоциям взять верх.

– Я… приношу свои искренние извинения, господин Дорн, – пробормотал он, потупив взгляд, словно школьник, пойманный на месте преступления. – Я был занят… неотложными, крайне важными делами, требующими моего немедленного участия.

Господин Дорн, казалось, не слышал его оправданий. Он продолжал выговаривать главному врачу, не обращая внимания на его жалкие попытки оправдаться. Наконец Армстронг, почувствовав, что теряет контроль над ситуацией, не выдержал и раздраженно выпалил:

– Хорошо, хорошо, господин Дорн. Я понял! Достаточно. Что вы хотите от меня? Чего вы добиваетесь, врываясь сюда в таком состоянии? Зачем весь этот цирк? Что вам, в конце концов, нужно? Говорите прямо и заканчивайте этот фарс.

Господин Дорн, казалось, не торопился с ответом. Он молчал, погруженный в какую-то свою глубокую задумчивость, словно собирал по осколкам рассыпавшиеся мысли, взвешивал каждое слово, прежде чем его произнести. В тишине кабинета отчетливо слышалось его тяжелое, прерывистое дыхание. Наконец он тяжело вздохнул, словно скидывая с плеч непосильную ношу, и произнес слабым, но твердым голосом.

– Мне нужна личная сиделка. Не просто наемная работница, бездушная сестра милосердия, которая уделяет пациентам пару ничего не значащих минут в день из чувства долга, а чуткий, внимательный человек, готовый быть рядом со мной в любое время суток. Человек, который будет не формально следить за моим состоянием, а действительно заботиться, вовремя подавать необходимые лекарства, замечать малейшие изменения в моем самочувствии и просто… поддерживать. Поддерживать морально, словом, делом, одним только своим присутствием вселяя надежду и веру в лучшее, – произнес мужчина и с вызовом посмотрел на главного врача.

Он медленно повернул голову в мою сторону. Его лицо, до этого момента казавшееся маской льда и равнодушия, вдруг смягчилось, а взгляд, прежде холодный и отстраненный, потеплел, наполнился какой-то странной, непонятной мне добротой. Я почувствовала, как по телу пробегает легкая волнующая дрожь, словно от прикосновения невидимой руки.

– Ну вот хотя бы эта, – произнес он, указывая на меня легким движением руки. – У нее доброе сердце, это видно по глазам, и заботливые руки. Я уверен, она сумеет справиться с этой задачей лучше любой дипломированной медсестры.

А затем, заметив Антонио, съежившегося в кресле и с тревогой наблюдавшего за происходящим, он добавил с какой-то странной, еле уловимой ноткой грусти, прозвучавшей в его голосе:

– И помощь этого юного джентльмена тоже, безусловно, пригодится. Мне сейчас как никогда нужна молодость, свежая энергия, неугасающий оптимизм. Жизненная сила, которой так щедро наделены молодые.

Армстронг, казалось, едва сдерживал рвущийся наружу гнев. По напряженной линии челюсти, по побелевшим костяшкам пальцев, с силой стиснутых кулаков было видно, что он в бешенстве от происходящего. Эта неожиданная рокировка, словно хорошо просчитанный шахматный ход, полностью ломала все его тщательно выстроенные планы, превращая его в беспомощную пешку в чужой игре.

– Хорошо, господин Дорн, – проговорил он сквозь стиснутые зубы, с трудом сдерживая ярость. Его голос звучал натянуто и неестественно. – Как скажете. Все будет исполнено в точности согласно вашему желанию. Если это действительно улучшит ваше состояние…