Вторая жизнь доктора Анны (СИ) - Гуда Хелен

Я благодарно посмотрела на нее, чувствуя, как в груди медленно, но верно оттаивает лед отчаяния. Собравшись с последними силами, я сделала глубокий вдох и начала свой тяжелый рассказ. Я рассказала ей все. И то, как этот мерзкий человек говорил, как давил на меня, как умело загнал в угол, лишив всякой надежды на справедливое разбирательство.

По мере моего сбивчивого, полного боли и отчаяния рассказа лицо Эмили мрачнело. Она внимательно, не перебивая и не задавая лишних вопросов, слушала меня, и в ее добрых, умных глазах читались искреннее сочувствие и праведный гнев по отношению к Армстронгу, к его бесчеловечным методам.

Когда я, наконец, закончила свой душераздирающий рассказ, в комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Эмили молчала, пристально смотря на меня, обдумывая каждое мое слово, стараясь понять всю глубину моей трагедии. Затем она тихо, почти шепотом спросила:

– И что ты решила, Анна? Что ты теперь собираешься делать?

Вопрос Эмили вернул меня в реальность, вырвав из оцепенения. Я чувствовала себя совершенно потерянной, измученной, эмоционально раздавленной.

– Я не знаю, Эмили, – честно ответила я, беспомощно разведя руками и с трудом сдерживая новые слезы. – Я совершенно не знаю, что делать дальше. Я отчаянно хочу сбежать, спрятаться, исчезнуть, но он сказал, что это будет расцениваться как неопровержимое доказательство моей вины. Я хочу доказать свою невиновность. Я даже хочу, чтобы началось разбирательство. Чтобы все узнали, какой он человек и что мною двигало, по какой причине я сломала замок на шкафу, а не пришла с просьбой дать мне необходимые лекарства.

Внезапно меня осенило, словно молния озарила темный лес отчаяния. В голове родилась мысль, казавшаяся мне единственно верной, единственным способом хоть как-то спастись, хоть что-то изменить в этой беспросветной ситуации.

– Я не сбегу. Останусь, но заберу Антонио себе. Я скажу, что хочу разбирательства. Пусть приедет комиссия, пусть начнутся проверки. Если он хотел меня напугать, то не на ту нарвался, – во мне проснулся огонь, который поддерживал меня всю мою жизнь.

Эмили непонимающе, словно не расслышав мои слова, посмотрела на меня своими большими удивленными глазами.

– Антонио? – переспросила она, словно пытаясь понять, какое отношение этот мальчик имеет к моей проблеме. – При чем тут Антонио? Я что-то не понимаю.

– Как при чем? – удивилась я, не понимая ее реакции. – Я хочу усыновить его. Я буду заботиться о нем, защищать его, любить его, дам ему все, чего он был лишен. Это единственное, что сейчас имеет хоть какой-то смысл.

Эмили нахмурилась, как будто я сказала что-то совершенно нелогичное, и отрицательно покачала головой.

– Анна, но он находится на попечении больницы, и ты не можешь просто так его забрать себе, – ответила мне Эмили, чем повергла меня в шок.

– В смысле? – я, совершенно сбитая с толку, непонимающе уставилась на Эмили. Ее слова разрушили последние мои надежды на спасение. – Армстронгу плевать на этого мальчика. Он Игнару так и сказал, что если Антонио "сдохнет", то у него меньше проблем будет, – процитировала слова. От воспоминания об этих чудовищных словах меня даже затрясло, я задохнулась от возмущения, словно мне перекрыли кислород.

– Да знаю я, – на красивом, обычно сияющем улыбкой лице Эмили отразились глубокая досада и беспомощность. – Он циничный, бесчувственный, мерзкий тип, каких свет не видывал, но, к сожалению, по всем документам именно он является законным опекуном Антонио. И пока это так, мы ничего не можем сделать.

– И что, совсем нет других альтернатив? – я в полном отчаянии, с мольбой в глазах смотрела на коллегу, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, хоть малейшую возможность изменить эту ужасную ситуацию. – У него же здесь, в этом проклятом месте, нечеловеческие условия. Он живет в сыром холодном подвале, спит на грязном тряпье, ест, что останется на кухне, ходит в обносках латаных-перелатаных и, словно раб, выполняет всю самую грязную и тяжелую работу, какую только прикажут. Это же ужасно!

– К сожалению, да, – Эмили со знанием дела, с горечью в голосе закивала, подтверждая мои опасения. – Единственная реальная альтернатива в данном случае – это уйти в работный дом, а о тамошних условиях я тебе даже рассказывать не хочу. Поверь мне, он ничуть не лучше, а в чем-то даже хуже, я тебя уверяю.

Эмили замолчала, на ее лице появилась тень грустных воспоминаний, и после короткой паузы, словно делясь страшной тайной, призналась:

– Я ведь сама выросла в работном доме, Анна. И я точно знаю, о чем говорю. И то, что я, к счастью, не стала падшей женщиной и не пошла продавать свою любовь в публичных домах, я могу сказать спасибо только войне. Самых старших, как меня, отправили по военным госпиталям, чтобы помогать раненым солдатам и обучаться сестринскому делу.

– Какой ужас, – я, потрясенная признанием Эмили, неверяще смотрела на нее. А я ведь по большому счету о ней не так уж и много знаю. Под маской легкомысленной болтушки и неунывающей хохотушки скрывается израненная, истерзанная жизнью душа, знающая о боли и лишениях не понаслышке.

– Да ничего, все хорошо, – тут же, словно испугавшись, что открыла слишком много, Эмили натянула свою фирменную жизнерадостную улыбку. – Теперь я после окончания войны смогу спокойно работать в госпиталях и больницах, приносить пользу людям. Я, можно сказать, получила профессию и даже хочу пойти учиться дальше, чтобы стать ассистенткой у какого-нибудь практикующего доктора и уехать в большой город, – поделилась своей заветной мечтой Эмили, в ее глазах загорелся озорной огонек. – Так что, видишь, забрать Антонио себе у тебя точно не получится. Под опеку тебе его просто не отдадут, потому что у тебя нет мужа. Так что единственный реальный способ заботиться о нем, помогать ему и защищать его – это остаться здесь, в госпитале, пока ты здесь работаешь.

– Значит, я буду доказывать свою невиновность, – упрямо повторила я то, что в последнее время постоянно крутилось у меня в голове, став своего рода мантрой, дающей слабую надежду на спасение. – Я не сдамся.

– Ты же прекрасно понимаешь, что это разбирательство, все эти комиссии, проверки – лишь фикция, фарс и не более того, – скептически, с горькой усмешкой возразила Эмили, возвращая меня к суровой реальности. – Приедет какой-нибудь важный и влиятельный проверяющий, которого, разумеется, наймет попечительский совет и проинструктирует как следует. И он напроверяет так, что ты будешь кругом виновата, а Армстронг выйдет сухим из воды, – поделилась своими мрачными опасениями коллега, хорошо знающая закулисные игры этого мира.

– Ну а что мне тогда делать? – я окончательно растерялась, осознав всю безысходность своего положения. – Не соглашаться же на подлое предложение Армстронга? Не продавать же ему себя, свою честь и достоинство, чтобы избежать тюрьмы?

– Нет конечно, – энергично покачала головой девушка, даже оскорбившись моим предположением. – Ни в коем случае! Это даже не обсуждается. А может, тебе стоит сходить к этому благородному господину, который помог Антонио? Может, он заступится за тебя, используя свое влияние и знакомства? Вдруг он сможет чем-то помочь?

– Сперва мне надо привести себя в порядок, – я бросила взгляд в зеркало. В отражении на меня смотрела всклокоченная, бледная девушка с широко распахнутыми испуганными глазами.

– Хочешь произвести на него хорошее впечатление? – на губах Эмили заиграла понимающая улыбка, а я отчего-то смутилась. – Он тебе понравился, – решила добить меня девушка, заметив предательский румянец на щеках.

– Ну не идти же к нему, словно нищенка с улицы? – попыталась я возразить. Эмили, пропустив мимо ушей мои слова, продолжила подшучивать надо мной и, наверное, еще бы шутила по этому поводу, но, увидев, какой час, она поняла, что нещадно опаздывает, и убежала вниз работать. Я же принялась приводить себя в порядок, а заодно продумывать, что я скажу этому пациенту-незнакомцу, что он ответит мне. Этакий внутренний диалог, в котором я то и дело краснела и бледнела.