Вторая жизнь доктора Анны (СИ) - Гуда Хелен

С легкой самодовольной усмешкой, тронувшей уголки его губ, он вальяжно откинулся на спинку своего дорогого кожаного кресла, словно отпустил ситуацию, перестал играть роль строгого начальника, окончательно уверившись в своей бесспорной победе. В этом расслабленном, самоуверенном жесте, в этой позе пресыщенного властью человека сквозила вся его убежденность в собственной неприкасаемости, в его авторитете. Он знал, что загнал меня в угол, и теперь, словно опытный садист, просто наслаждался зрелищем моей агонии, моей внутренней борьбы.

– Хорошо, Анна, – произнес он нарочито мягко, даже с какой-то приторной сладостью в голосе, словно успокаивая испуганного, загнанного в клетку зверька, обреченного на гибель. – Я понимаю, вам необходимо время, чтобы все тщательно обдумать, спокойно взвесить все за и против, принять, я уверен, единственно верное решение. Что ж, я великодушно вам его предоставлю.

Он сделал долгую тягостную паузу, словно намеренно растягивая удовольствие, поигрывая массивным золотым перстнем с крупным бриллиантом на холеном пальце. Его взгляд, как и прежде, был прикован к моему лицу, и я чувствовала, как он с явным, почти болезненным удовольствием наблюдает за тем, как я корчусь под тяжестью его слов, как мои надежды рушатся одна за другой, погребая меня под обломками.

– Придите ко мне завтра… в это же время, – продолжал он, чеканя каждое слово, – и сообщите мне о своем окончательном решении. Я глубоко убежден, что вы сделаете правильный выбор, Анна. Вы не разочаруете меня.

В его голосе, несмотря на его льстивый тон, отчетливо звучала скрытая угроза, облеченная в форму дружеского совета. Но вместе с тем и какая-то липкая, тошнотворная сладость, от которой меня физически затошнило. Я чувствовала себя униженной, растоптанной, словно куклой-марионеткой, которую он дергает за невидимые ниточки, заставляя танцевать под его мерзкую музыку. И мое отвращение к этому человеку, к его власти, к его методам росло с каждой секундой, достигая предела.

— Однако, – он внезапно вскинул указательный палец вверх, словно напоминая мне о чем-то жизненно важном, о чем ни в коем случае нельзя забывать, – позвольте мне еще раз подчеркнуть один, на мой взгляд, весьма немаловажный момент, сестра Анна. Если вам вдруг, под влиянием минутного порыва придет в голову невероятно глупая мысль… сбежать… бесследно затеряться в толпе… навсегда исчезнуть из этого города… из моей жизни… – он сделал выразительную паузу, – то знайте, моя милая Анна, сие действие будет расцениваться как полное и безоговорочное признанию своей вины. Автоматическое признание, понимаете? Никакого дальнейшего официального разбирательства, никаких неубедительных оправданий и слезных просьб о прощении. Побег – это кратчайшая и прямая дорога в тюрьму, Анна. Вы прекрасно это понимаете?

Он смотрел на меня в упор своими холодными пронзительными глазами, не мигая, словно гипнотизируя, пытаясь проникнуть в самую глубь моей души и увидеть там мои самые сокровенные страхи. И я с замиранием сердца поняла, что он не блефует, не пытается меня запугать. Он уже все тщательно продумал, все просчитал на несколько шагов вперед. Сбежав, я не только признаю себя виновной во взломе и хищении лекарств, но и навсегда лишусь даже малейшей возможности доказать свою полную невиновность, отстоять свое честное имя, защитить свою репутацию. А еще я брошу тень позора на семью, что мне так помогла и была моими поручителями при устройстве на это место. Я оказалась в ловушке.

Я растерянно, загнанно смотрела на него, не зная, что сказать, что сделать, как реагировать на его слова. В голове метались противоречивые мысли и чувства, сталкиваясь друг с другом и рождая лишь смятение. Мысль о побеге, еще совсем недавно казавшаяся мне спасительной соломинкой, тонкой ниточкой света в кромешной тьме, теперь представлялась коварной западней, смертельной ловушкой, захлопнувшейся вокруг меня. Как я смогу доказать свою невиновность, если любой мой шаг, даже попытка скрыться, будут истолкованы против меня как неопровержимое доказательство моей вины?

Под его внимательным, тяжелым, буквально испепеляющим меня победным взглядом я медленно поднялась со злополучного стула, на котором провела последние, самые ужасные минуты своей жизни. Я чувствовала себя совершенно обессиленной, опустошенной, словно из меня выкачали всю жизненную энергию, всю волю к сопротивлению, оставив лишь пустую безвольную оболочку.

Не произнеся ни единого слова, не взглянув на него еще раз, не желая видеть больше это отвратительное, самодовольное лицо, я с трудом развернулась и, шатаясь, вышла из кабинета главного врача. Закрыв за собой плотную, обитую кожей дверь, я ощутила, как предательски дрожат колени, и, чтобы не упасть, беспомощно схватилась за холодную отполированную стену коридора.

Я стояла, прижавшись спиной к стене, пытаясь унять мелкую дрожь, сотрясавшую все мое тело, и жадно глотая воздух в тщетной надежде вдохнуть полной грудью. В голове настойчиво, словно заезженная пластинка, крутилась лишь одна мысль: "Что теперь делать? Как быть дальше? Куда идти, в какую сторону бежать за помощью?". Я была в полном отчаянии, абсолютно не зная, как выпутаться из этой кошмарной ситуации, в которую я сама себя загнала. Я была одна против системы, против этого влиятельного, бессовестного человека, и мои шансы на спасение становились все более призрачными.

Измученная, опустошенная, с трудом передвигая ноги, я вползла в полумрак больничного коридора. Казалось, невидимая сила давит на меня сверху, вдавливая в пол, не давая свободно дышать. Последние слова Армстронга, словно ядовитые кинжалы, вонзались в мою память, напоминая о надвигающейся катастрофе. Каждый мой шаг отдавался гулким зловещим эхом в голове, словно предвестник неминуемой беды. Мысли беспорядочно метались, не находя выхода. Сердце бешено колотилось в груди, словно намеревалось вырваться наружу, убежать от этого кошмара. Мне казалось, холодные стены коридора сужаются, сжимая меня в тиски, а высокий потолок вот-вот обрушится, запирая под своими обломками все мои надежды.

Дверь в мою маленькую комнату была не заперта, и я, не рискуя больше ни секунды оставаться наедине со своими мыслями, без стука вошла внутрь. И сразу же почувствовала слабое, но такое желанное облегчение. Здесь, в этом скромном, почти аскетичном уголке, где пахло свежестью и спокойствием, еще сохранился маленький, но такой важный для меня островок безопасности, крошечный островок надежды, за который я отчаянно пыталась ухватиться.

Эмили сидела на моей узкой кровати, увлеченно листая старый потрепанный журнал с выцветшими картинками. Услышав скрип двери, она подняла голову и, увидев меня, тут же отложила журнал в сторону, обеспокоенно нахмурив брови. Ее доброе, открытое, всегда приветливое лицо мгновенно отразило мое ужасное состояние. Она, словно чуткий, настроенный на мою волну камертон, уловила всю боль, всю растерянность, все отчаяние, что переполняли меня, захлестывая словно цунами.

– Анна, что случилось? Что он тебе сказал? – взволнованно спросила она, мгновенно вскакивая с кровати и подбегая ко мне, чтобы поддержать. – Ты вся бледная как полотно. На тебе лица нет. С тобой все в порядке? Что он от тебя хочет?

Я молча, почти механически покачала головой, не в силах вымолвить ни единого слова. Комок страха и отчаяния подступил к горлу, парализуя голосовые связки, и я отчаянно боялась, что, если открою рот, разрыдаюсь, как маленькая испуганная девочка, не в силах сдержать захлестнувшие меня эмоции.

Эмили, не задавая больше вопросов, сразу же поняла, что произошло что-то действительно ужасное, что-то серьезное, заставившее меня потерять самоконтроль. Она бережно взяла меня за руку, и ее прикосновение, теплое и успокаивающее, словно луч солнца в ненастный день, придало мне немного сил.

– Пойдем присядем, – мягко, участливо сказала она, подводя меня к кровати и помогая мне сесть. – Расскажи мне все как есть. Не держи все в себе. Выговорись. Поверь мне, Анна, тебе станет легче. Я всегда выслушаю и постараюсь помочь чем смогу.