Вторая жизнь доктора Анны (СИ) - Гуда Хелен

Оставалось только одно: признаться, покаяться и надеяться на милосердие доктора Армстронга, хотя надежда эта была слабой и призрачной.

Я остановилась перед дверью кабинета главного врача, глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь унять бешеное биение сердца и дрожь в руках. Страх, как ледяной комок, застрял в горле, не давая говорить, дышать, жить.

– Будь что будет, – прошептала я одними губами и шагнула в открытую дверь кабинета.

В кабинете главного врача царил гнетущий порядок – ни пылинки, ни единой помарки даже на самой неприметной бумаге, разложенной на строгом дубовом столе. Запах чего-то антисептического смешивался с терпким запахом старой кожи от массивного, явно антикварного кожаного кресла, создавая тяжелый, давящий аромат – запах власти и безысходности. Доктор Армстронг молча прошел к своему столу и, не отрывая пронзительного взгляда от моего лица, легким кивком указал на стул напротив.

Сделав неуверенный шаг, я опустилась на жесткое сиденье, чувствуя, как предательски подкашиваются ноги. Спинка стула больно врезалась в позвоночник, напоминая о моей уязвимости, о том, что я всего лишь провинившаяся сестра милосердия, сидящая перед всемогущим Главным врачом. Армстронг облокотился на свой стол, сцепив руки в замок, словно воздвигая между нами неприступную стену. Его непроницаемый, изучающий взгляд обжигал. Он рассматривал меня так внимательно и холодно, словно я была редким, но, увы, испорченным экспонатом, который следовало тщательно оценить перед тем, как списать в утиль. Его серо-голубые глаза сейчас превратились в бездонные колодцы, ледяная глубина которых угрожала поглотить меня целиком. Я ощущала себя не просто голой, а вывернутой наизнанку под этим взглядом.

Наконец он заговорил. Голос его был спокойным и ровным, как гладь озера, но в каждом слове чувствовалась стальная твердость, не допускающая никаких возражений, никаких попыток оправдаться.

– Анна, вы осознаете всю серьезность ситуации? То, что вы совершили, – это не просто нарушение больничных правил, не банальная халатность. Это преступление, сестра Анна. И вам грозит не только немедленное увольнение, но и серьезное разбирательство, которое может навсегда сломать вашу жизнь.

Я похолодела, будто в спину ударил ледяной ветер. Преступление? Слова повисли в воздухе, словно зловещие тучи, предвещающие бурю.

— В той комнате хранились особо ценные лекарства, сестра Анна. Жизненно важные препараты, каждая доза которых учтена. Вы подумали об этом, когда ломали замок?

В горле пересохло так, что казалось, будто я проглотила ком сухого песка. Я попыталась что-то сказать, объяснить, умолять, но из пересохших губ вырвался лишь слабый болезненный хрип.

— Доктор… Армстронг… я… я ничего не брала, — наконец выдавила я, с огромным трудом проталкивая слова сквозь сжатое от страха горло. Я чувствовала, как ладони покрываются липким предательским потом, как дрожь пробегает по всему телу, выдавая правду о моем ужасе больше, чем любые мои слова.

Армстронг вздохнул глубоко и устало, словно я была нерадивой студенткой, доставшей его своими бесконечными вопросами и попытками списать контрольную.

— Не лгите мне, Анна, умоляю вас. Ложь только усугубит ваше и без того шаткое положение. Если вы утверждаете, что ничего не взяли, то зачем, скажите на милость, вы сломали замок? Объяснитесь, сестра Анна.

Я снова опустила голову, словно нашкодивший ребенок, не зная, что ответить, как оправдаться. Как я могла объяснить ему этот отчаянный, безумный порыв помочь никому не нужному сироте, которому отказался помогать даже он, главный врач больницы.

Он бы не понял. Никто бы не понял. Они увидели бы во мне одержимую, сумасшедшую фанатичку.

Тишина в кабинете сгустилась, став давящей, почти физической. Я кожей чувствовала, как она сдавливает мои легкие, лишая возможности дышать, превращает меня в беспомощную узницу.

– Анна, вас взяли сюда по личной рекомендации моего хорошего друга Энтони Уинморта. Вы не забыли об этом? – и мужчина вопросительно выгнул бровь.

Да, помнила. Я все помнила и все прекрасно понимала. Эта ситуация испортит отношения с Эльзой и Энтони. Я не смогу им внятно объяснить, зачем полезла к этим шкафам. Не знаю, по какой причине, но я не хотела, чтобы хоть кто-то знал, что Антонио как две капли воды похож на моего погибшего сына. Это была моя тайна, моя боль.

– Не забыла, – еле слышно отвечаю, но главный врач меня услышал.

– Я глубоко ценю его дружбу, но, несмотря на это, я буду вынужден обратиться к властям и передать это дело в руки попечительского совета. Закон, Анна, есть закон, и я не могу его игнорировать, как бы лично к вам ни относился.

Сердце бешено колотилось в груди, словно дикий зверь, рвущийся из клетки. Я знала, что он говорит правду. Он не станет рисковать своей безупречной репутацией, своей должностью, всем, чего добился в жизни, ради какой-то провинившейся сестры милосердия.

Армстронг сделал долгую, мучительную паузу, внимательно, почти бесцеремонно наблюдая за моей реакцией. Его взгляд, казавшийся до этого ледяным и равнодушным, вдруг едва заметно потеплел, в нем промелькнула слабая тень… сочувствия? Или это было лишь игрой света и тени в его суровых глазах?

— Однако… есть и другой, скажем так, путь для решения этого крайне неприятного недоразумения, Анна. Более… деликатный, конфиденциальный.

Он снова наклонился вперед, и я почувствовала, как пространство вокруг меня стремительно сжимается, будто меня поместили в тесный, душный гроб. Его слова оставили во рту противный липкий привкус, словно я случайно проглотила что-то горькое и ядовитое, что медленно отравляет мой организм. Собрав остатки мужества, я устремила свой взгляд в его глаза и в их глубине, скрытой за маской профессиональной отстраненности, увидела то, отчего по спине пробежал холодок первобытного ужаса. Он смотрел на меня не как строгий начальник на провинившуюся подчиненную, не как доктор на медсестру, а как… как голодный хищник на беззащитную добычу. Его взгляд был липким, оценивающим, похотливым, лишенным всякого уважения.

В голове словно оглушительно щелкнуло переключателем, и в ту же секунду до меня дошел весь ужас происходящего. Я внезапно с пугающей ясностью осознала, к чему он клонит, чего он на самом деле добивается. Его двусмысленные слова, его липкий тон, его похотливый взгляд – все вопило об этом. Он намекал на то, что я… что я могу заплатить за свое преступление совершенно другим способом, нежели законом предусмотрено. Способом, который в случае согласия, возможно, и позволит избежать тюрьмы и увольнения, но при этом уничтожит меня как личность, полностью унизит мою гордость, вырвет с корнем мою честь и оставит незаживающую кровоточащую рану на всю оставшуюся жизнь.

"Бежать! Мне нужно бежать отсюда сломя голову, не оглядываясь!" – это была единственная мысль, которая отчаянно билась в моем воспаленном сознании, словно обезумевшая птица, бьющаяся о стекло. Он собирался воспользоваться моим отчаянием, моей безвыходностью, моим страхом.

Но я не могла пошевелиться, издать хоть звук. Страх, словно цепи, сковал мои руки и ноги, пригвоздил к проклятому стулу. Я была в ловушке. В липкой, отвратительной ловушке, сотканной из моей глупости, моего отчаяния и, конечно же, грязных, похотливых желаний этого человека, сидящего напротив. И, самое страшное, я понимала, что в эту ловушку я заманила себя сама.

Я застыла, словно окаменела под его взглядом, не в силах отвести глаз от этого хищного, торжествующего лица. Все мое существо восстало против этого человека, против его грязных намеков, против его власти, но страх пригвоздил меня к месту, не давая пошевелиться. Давление в кабинете достигло критической отметки, воздух словно загустел, превратился в вязкую душную субстанцию, которую можно было не только чувствовать, но и трогать руками. Армстронг, считывая мою растерянность, мою скованность, видимо, решил, что одержал верх, что его мерзкие, двусмысленные намеки наконец-то достигли цели, и теперь я как податливый пластилин в его руках.