И в этот момент позвонила Полина Фролова:
— Сергей Николаевич! — выпалила она, и по одному тону стало ясно: стряслось что-то нешуточное.
— Что случилось? — озабоченно спросил я.
— Ох, тут такое началось… — Она всхлипнула. — Представляете, комиссию из Йошкар-Олы все-таки назначили на первые рабочие дни января. А приказ о лишении меня премии уже на доске…
— Полина Илларионовна, — твердо сказал я, — обещаю: ничего этого не будет. Успокойтесь, пожалуйста, и займитесь своими делами. А с Ачиковым я разберусь. Прямо завтра с утра.
— С-спасибо, — пробормотала она и отключилась.
Я посмотрел на часы. Поздно, но это уже неважно: утро Ачикову покажется адом. Он перешел черту, когда решил наказать Полину за то, что помогла нам спасти жизнь Сотникова, — и пора наконец поставить его на место. Так что завтра и чертову Ротозееву из дома престарелых не отвертеться.
После этого решения, признаюсь, я самым бессовестным образом подслушивал женские разговоры, прижавшись ухом к щели в стене: мне позарез нужно было понять, что натворил Терновский. В комнате у тети Нины наши бабоньки наперебой утешали Марусю. Собралось все женское общество: тетя Нина, Алена Петровна, Вера Андреевна, Сашуля, Элен — и даже Тайра Терентьевна заглянула на огонек. Марусю успокаивали хором, а она, вместо того чтобы толком рассказать, что стряслось, только плакала. Все охали, ахали, поили ее чаем и потчевали вареньями.
Наконец, насколько я понял, Маруся уже объелась вареньем — но все равно продолжала рыдать.
— Да, все мужчины такие, — обличительно вздохнула Тайра Терентьевна. — Смешно искать в них тонкую душу и понимание.
— Дубоголовые они, — поддакнула Александра Ивановна и тяжко вздохнула, видать, вспомнив что-то эдакое из собственной биографии.
И все поддержали их коллективным вздохом.
— А вот когда я была молодая… — начала тетя Нина. — Был у меня один подполковник…
Затем она поняла, что сболтнула лишнего, и перевела разговор на дубоголовость мужчин. Все повздыхали и подтвердили:
— Да, мужики нынче не те пошли.
Маруся от этого заплакала еще горше.
— А вот когда я… — снова начала Сашуля, но вдруг сконфузилась и умолкла.
— Так что твой этот профЭссор сделал? — не выдержала все-таки тетя Нина, обнаружив, что Маруся уже достаточно накормлена вареньем и напоена чаем. — Расскажи, что случилось?
— Да он гад такой, как он мог… — всхлипнула Маруся.
— Стоп, давай по существу, начни с самого начала, прям с самого-самого, — велела тетя Нина.
— Конечно.
В общем, из сбивчивого Марусиного рассказа стало понятно, что она пришла с работы и приготовила невероятно вкусный, наваристый борщ. Потом прибежал Терновский — время было к десяти вечера — и долго рассказывал, что на ученом совете опять что-то намутил Михайленко и какой он гад. А потом Маруся снова разрыдалась.
— А что потом было? Он ударил тебя? — нахмурилась Тайра Терентьевна.
— Нет, хуже!
— Что может быть хуже? — ахнули все бабоньки.
— Он мой борщ ел без аппетита!
В комнате воцарилось потрясенное молчание, а я еле сдержался, чтобы не хрюкнуть.
— А ты что? — дипломатично спросила Вера Андреевна.
— А я его спросила, как он так может?
— А он что сказал?
— А он сказал, мол, ты свеклу положить забыла…
Дальше я слушать это уже не мог — выскочил из комнаты, зажимая рот, чтобы не заржать в голос. Вот за что я люблю наших женщин: сама придумала, сама обиделась. Бедный Терновский, но Маруся, конечно, та еще штучка. Тем более Борька прав — что за борщ без свеклы? В ней же вся польза для сосудов! Впрочем, ладно, ничего: скоро он приедет — и пусть мирятся, потому что тянуть дальше уже нельзя.
Примерно через час мы с Марусей, Сашкой, Елисеем и Серегиными родителями вышли на улицу, и в этот момент прямо к самому крыльцу подкатил автомобиль Терновского.
Я хмыкнул. Из машины вышел Борька, взволнованный и красный, в руках он держал огромный букет примерно из ста роз.
— Маруся! — закричал он. — Я тебя люблю, хочешь новую шубу, кольцо с бриллиантом и замуж за меня?
— Лучше помоги мне сделать статистику к третьей главе диссертации, — согласилась Маруся, потому что правда была на ее стороне.
Ведь всем известно, что если жена сварила борщ, то есть его без аппетита никак нельзя, даже если она и забыла положить туда эту чертову свеклу.
Глава 12
Тридцать первого декабря Прохор Евграфович подал машину к крыльцу в начале десятого. Честно говоря, я думал, что московского профессора Терновского придется пинками вытаскивать из-под теплого одеяла, но ничего подобного.
Напротив, это уже Борька красовался на переднем сиденье, застегнутый до подбородка, с портфелем на коленях, когда я только подошел к машине.
Впрочем, причину его боевой готовности я понимал. Вчера вечером Маруся прошла мимо, глядя на него как на пустое место, а после такого мужчине жизненно необходимо срочно стать где-нибудь очень важным и очень нужным. Ну вот Борька и решил направить свою ярость в мирное русло. Хотя как сказать… мирное.
— Долго спишь, Епиходов, — свирепо проворчал он вместо приветствия.
— Доброе утро, Борис Альбертович. Между прочим, я с шести на ногах.
— Вот и я говорю — долго… собираешься! — хмыкнул Борька, перехватив портфель поудобнее, и уставился на дорогу с осуждением.
Прохор Евграфович тронулся, деликатно промолчав. Похоже, Элен выучила его возить любых пассажиров с одинаково непроницаемым лицом.
Ехали мы молча. Снегу за ночь навалило щедро, и по обочинам лежали отвалы в пояс высотой. День обещал быть плотным: до обеда — пансионат, фокус-группа и еще один разговор, отдельный, про который Борьке знать пока не нужно. Ну а после обеда… наступал Новый год. Вернее, старый выходил на финишную прямую последних часов, тут было бесполезно что-то планировать — с таким-то числом гостей в санатории.
— Кстати, Борис Альбертович, а письмо-то у них? — спросил я, когда впереди показались моркинские крыши. — Про наш допуск?
— Со вчерашнего вечера, — важно ответил Борька. — И на бланке, и с печатью, и с подписью. Все как эти деятели любят. Я, Епиходов, в отличие от некоторых, вопросы решаю заранее.
— Кто бы сомневался, — улыбнулся я.
— Вот и не сомневайся.
Ворота пансионата были расчищены и гостеприимно распахнуты. У будки топтался тот самый мужик в форменной куртке, который уже не пускал меня.
Увидев нас, он вытянулся, потом ссутулился, попытался сделать и то и другое одновременно и в результате стал ниже ростом на полголовы. Смотрел он при этом строго мимо меня, как будто начальство ему запретило замечать всех с фамилией Епиходов.
Я его понимал — человеку с ипотекой и двумя внучками на шее лишние проблемы на работе ни к чему.
На крыльце нас уже ждали. Ротозеев Валентин Захарович, заведующий, собственной персоной — в белом халате поверх костюма и с лицом именинника. Он скатился по ступенькам навстречу, раскинув руки, готовый обнять и нас, и машину.
Я аж глазам своим не поверил, когда Ротозеев заголосил:
— Борис Альбертович! Дорогой вы наш! А мы ждем, с самого утра ждем! — Он потянулся было к Борькиному портфелю и к самому Борьке, но тот увернулся. — И Сергей Николаевич с вами, вот радость-то какая!
Он радушно пожал мне руку своей влажной ладошкой, а я мысленно хмыкнул. Радость, ну-ну. На днях этот Ротозеев запретил пропускать меня за порог, а когда я позвонил, бросил трубку. И что же изменилось?
Я мысленно потянулся к Системе и запустил эмоциональное сканирование.
Сканирование завершено.
Объект: Ротозеев Валентин Захарович, 57 лет.
Доминирующие состояния:
— Страх ситуативный (84%).
— Враждебность скрытая (79%).
— Подозрительность обоснованная (66%).
Дополнительные маркеры:
— ЧСС 108, гипергидроз ладоней и лба.
