Она с ворчанием аккуратно, стараясь не уронить ни крошки, завернула остальные сухари обратно в полотенце и упрятала под подушку.
— Кто ж вас такому научил, Евдокия Карповна? — спросил я.
— Жизнь научила. И один умный человек, здешний, марийский, — ответила она уже спокойнее. — Мы в эвакуацию приехали — кожа да кости, а он нам молока принес. Мамка моя гордая была, отказывалась. Тогда он ей сказал: «Не отнимай у меня возможность сделать доброе дело. Сегодня я могу помочь тебе, а завтра ты поможешь кому-нибудь другому». Только лет через двадцать я поняла, что, когда отказываешься от добровольной помощи, делаешь хуже не только себе, но и тому, кто ее предлагает.
Дожевав сухарь, я поблагодарил и пошел дальше, раздумывая над словами Евдокии Карповны.
Выходит, мы слишком легко записываем в добродетели умение отдавать и почти никогда — умение принимать. Отдать приятно, понятно, потому что тогда именно ты сильный и щедрый. Зато вот принять — значит на минуту признать, что не со всем справляешься сам. Наверное, потому это и труднее. Но человек ведь не камень, в одиночку не выстоит. Как там говорят? Один в поле не воин.
Так что… Сегодня один тебе помог, завтра ты сам кого-то выручил, а послезавтра тот третий подхватит уже тебя. Круговорот добра в природе.
В соседней комнате за столом у окна сидел прямой, аккуратный старик и писал на тетрадном листе. Еще один мой по списку — Матвей Гордеевич, восемьдесят три года.
— Не помешаю, Матвей Гордеевич? — спросил я, остановившись в дверях.
— Присаживайтесь, молодой человек, — вежливо кивнул он. — Только я сначала абзац закончу, а то мысль уйдет.
Я терпеливо ждал, пока он допишет. А он, закончив, кивнул сам себе и сложил лист вдвое. На тумбочке стояла жестяная коробка из-под чая, и таких листов в ней скопилась уже толстая пачка.
— Оленьке пишу, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Супруге моей. Каждый день. Четыре года как ее нет. Вы только не подумайте, молодой человек, я в своем уме и понимаю, что почта туда не ходит. Просто за полвека привык ей все рассказывать, а привычку такую ломать себе дороже. Врачи сначала лечить меня от этого хотели, потом отстали.
— А про что пишете, если не секрет? — поинтересовался я.
— Про все. Вчера про компот писал, что переслащивают. Сегодня вот про вас. Пока вы там с другими общались, мне уже передали, что приехал, мол, тот самый доктор, которого по телевизору показывали.
Я, признаться, не нашелся, что на это ответить. А Матвей Гордеевич неторопливо и обстоятельно убрал лист в жестянку, закрыл крышку и посмотрел на меня ясным взглядом.
— Вы человек молодой, я вам одну вещь скажу, пригодится. Когда ваша женщина куда-то уходит — хоть в магазин, хоть спать, — никогда не отпускайте молча. Скажите ей что-нибудь. Доброе, простое… да какое угодно, любое: платок тебе идет, щи удались, иди уже, горе мое. Что угодно, лишь бы вслух. — Он побарабанил пальцами по жестяной крышке. — Я вот всегда думал, что успеется. В общем, чего говорить-то, и так все понятно… было. А теперь пишу все, что не досказал тогда. Четыре года пишу, и конца не видно, сколько всего не успел сказать…
Он говорил что-то еще, вспоминал, а я вдруг подумал, что самые страшные слова не те, что брошены сгоряча, а те, что так и не сказаны. Которые так и остались внутри, потому что казались лишними или само собой разумеющимися.
Мы почему-то бережем нежность, словно боимся, что от частого употребления она кончится. Откладываем благодарность, похвалу, простые слова вроде «я рад, что ты рядом» на потом. На какой-нибудь более подходящий случай. А потом выясняется, что случай был каждый день.
Был.
А теперь нет.
Договорив с Матвеем Гордеевичем, я пожал ему руку, пообещал зайти после праздников и вышел, а в коридоре постоял с полминуты у окна. В санатории меня ждала Маруся, с которой я так и не поговорил толком про ее ссору. Ждал сын, который молчит о своей ране, а я делаю вид, что не замечаю. Успеется, да.
Я вдруг понял, что сам ничем не лучше Матвея Гордеевича. Думаешь, можно носить в себе несказанное, а в подходящий момент выложить все разом. Только подходящего момента обычно не бывает. Есть кухня, коридор, дорога домой, пять минут перед сном. Есть человек рядом, пока он еще рядом.
С Марусей надо было поговорить сегодня. И с Сашкой тоже, пока не уехал.
Ладно. Пора работать.
Глава 13
Егора Саввича я нашел в четырехместной комнате в конце коридора. Слышно его было аж от лестницы, так он шумно и хрипло, с присвистом, дышал. Бывший тракторист, как я помнил еще по прошлому визиту, сидел на кровати. Перед ним на табурете стояла тарелка, в которую горкой были высыпаны таблетки: штук двенадцать, если не больше. Часть еще сидела в блистерах, а часть лежала россыпью, белым по белому: попробуй угадай, где тут что.
— Доброе утро, Егор Саввич, — поздоровался я. — Я доктор, Сергей Николаевич. Можно посмотреть, чем вас, так сказать, кормят?
— Смотри, чего же, — просипел он, подвинув тарелку. — Кормят от души, мать их так. Я после этого дела до обеда как чумной, едрить их под корень. Зато, ядрен батон, говорят, лечусь!
Совсем недавно мне пришлось бы выспрашивать у сестры листы назначений и сверять каждую таблетку по оттискам на блистерах, потому что по белой таблетке без упаковки много не выяснишь. К счастью, теперь листы назначений мне не требовались.
Я взял верхнюю таблетку двумя пальцами, поднес к свету и сфокусировался, активируя талант.
«Эналаприл»
Действующее вещество: эналаприл.
Класс: ингибитор ангиотензинпревращающего фермента.
Взаимодействие с организмом: подавляет образование ангиотензина II — вещества, сужающего сосуды. Сосуды расширяются, артериальное давление снижается, нагрузка на сердце уменьшается. Попутно снижает выработку альдостерона, отчего почки задерживают калий.
Обнаружено взаимодействие: лизиноприл — препарат того же класса, однонаправленное действие.
С каким еще лизиноприлом? Я поворошил горку и нашел: вот он, голубчик.
«Лизиноприл»
Действующее вещество: лизиноприл.
Класс: ингибитор ангиотензинпревращающего фермента.
Взаимодействие с организмом: подавляет образование ангиотензина II — вещества, сужающего сосуды. Сосуды расширяются, артериальное давление снижается, нагрузка на сердце уменьшается. Попутно снижает выработку альдостерона, отчего почки задерживают калий.
Обнаружено взаимодействие: «Эналаприл» — препарат того же класса, однонаправленное действие.
Аналогично «Эналаприлу»? Ну конечно! А старик пил это добро парой, каждое утро и, надо полагать, не первый месяц. Зачем? Давление оба роняют одним и тем же способом, вдвоем роняют его еще ниже, чем нужно, а заодно гонят вверх калий и добавляют конкретно работы почкам. Вот и первая отгадка, отчего он до обеда «как чумной».
«Лизиноприл» отправился на левый край тарелки, в кандидаты на выбывание. «Эналаприл» я пока оставил в деле, потому что один ингибитор старику после инфаркта был обязателен.
Дальше попался…
«Бисопролол»
Действующее вещество: бисопролол.
Класс: селективный бета-адреноблокатор.
Взаимодействие с организмом: блокирует бета-адренорецепторы сердца — урежает частоту сокращений, снижает потребность сердечной мышцы в кислороде. При хронической сердечной недостаточности со сниженной фракцией выброса увеличивает продолжительность жизни. При избыточной дозе чрезмерно замедляет ритм, способен сужать бронхи.
Это лекарство было тут по делу. После инфаркта сердцу выгоден каждый сэкономленный удар: реже стучит, меньше просит кислорода, за счет чего дольше служит.
