Оставался валидол, и в этой компании он смотрелся наиболее безобидно.
«Валидол»
Класс: препарат рефлекторного действия.
Состав: раствор ментола в ментиловом эфире изовалериановой кислоты.
Взаимодействие с организмом: раздражает холодовые рецепторы полости рта, оказывает слабое рефлекторное успокаивающее действие.
Ну а что с него взять? Холодит мятой под языком, отвлекает от тревоги, и на том его умения кончаются. Обычная мятная конфета, только с медицинским ореолом. Сердце не лечит, зато и не калечит — уже спасибо.
По делу здесь были «Бисопролол», «Аторвастатин», «Кардиомагнил», оба мочегонных и один — только один — ингибитор АПФ. Обидно даже: лечили деда правильными лекарствами, беда не в том, что чего-то недодали. Собирали эту схему несколько врачей по очереди — кардиолог выписал свое, терапевт свое, кто-то выписал от больных коленей, кто-то «для сердца, чтоб было», — а свести все вместе и проверить целиком не удосужился никто.
Я сфокусировался на самом старике и запустил диагностику.
Диагностика завершена.
Объект: Егор Саввич, 78 лет.
Основные показатели: температура 36,6 °C, ЧСС 92, АД 168/94, ЧДД 22.
Обнаружены аномалии:
— ишемическая болезнь сердца, постинфарктный кардиосклероз;
— хроническая сердечная недостаточность IIБ стадии, фракция выброса левого желудочка 35–38%;
— гипертоническая болезнь III стадии, риск 4;
— лекарственная ортостатическая гипотензия после утреннего приема гипотензивных препаратов;
— умеренная гиперкалиемия, калий 5,8 ммоль/л;
— снижение фильтрационной функции почек;
— эрозивный гастрит на фоне приема НПВС и ацетилсалициловой кислоты;
— хроническая обструктивная болезнь легких, легкое течение;
— двусторонний гонартроз II стадии.
Все сошлось, до последней строчки. Сердце у деда действительно доживало на честном слове, но добрая треть его утренних мучений росла не из сердца, а из тарелки таблеток.
Гиперкалиемия из «риска» в плашке уже перебралась в строку диагноза: калий пять и восемь, а при таких цифрах «Спиронолактон», при всех его заслугах, положено придержать, пока свежие анализы не разрешат вернуть. Гастрит ему наели ежедневный «Диклофенак» с аспирином на пару. Слабость и головокружения до обеда давала двойная порция от давления: после утренней горсти оно проседало, и старика вело, стоило ему подняться с кровати. А «Рибоксин» с «Милдронатом» прогноза деду не меняли, только место на тарелке занимали.
— Так, Егор Саввич. — Я разложил таблетки на три кучки: «живую», «мертвую» и совсем маленькую, из одного «Спиронолактона». — Эти пять оставляем, это «честные» таблетки. Этот препарат отложим, пока не придут анализы крови, потом решим, возвращать ли. А вот этих вредителей — долой.
— Как это долой? — Из-за спины у меня выросла молодая сестра в голубом халате, но, разглядев меня, тут же резко сбавила тон. — Ой, Сергей Николаевич, доброе утро. Я не сразу признала. Просто у него ведь назначения терапевта…
— Доброе, — отозвался я, не переставая перекладывать таблетки. — Назначения я не отменяю, готовлю коррекцию, согласуем с ЦРБ письменно, сегодня же. А пока запоминайте. Вот эти два препарата — одно действие под разными именами, Егор Саввич принимает их вместе, отсюда слабость до обеда, головокружения и «мушки». Вот это — калий в таблетках, а калия у него и без того сверх меры, поэтому убираем, «Спиронолактон» придерживаем до результатов. Кровь на электролиты возьмите сегодня, до обеда. А вот этим, — я поднял «Диклофенак», — мы ему уже наели гастрит и готовим следующий инфаркт. При болях в коленях — мазь и парацетамол, схему я напишу, этого будет вполне достаточно… — Подумав, что старика аспирин и ежедневный диклофенак уже вызвали эрозивный гастрит, и желудок нужно лечить, я добавил: — И «Омепразол» двадцать миллиграммов утром, за полчаса до еды. Минимум на четыре недели. Аспирин оставляем, но желудок теперь придется защищать.
Сестра слушала, кивая, словно мартышка, и, едва я закончил, пошла за пробиркой. Егор Саввич наблюдал за всем этим с живейшим интересом.
— Это что ж выходит, — сказал он, — меня, значит, не долечивали, а перелечивали?
— Выходит, так.
— Ты гляди-ка! — вдруг усмехнулся он, показав железный зуб. — А ведь все сходится. У нас в мастерских механик был, Гиззатуллин, так он говорил: любую работу, какая стоящая, надо делать два раза. Первый раз делаешь — только узнаешь, где чего цепляет да где ключ не лезет. А второй раз уже делаешь как надо. Я, помню, молодой был, злился: чего это два раза, я и с первого еще как могу! А потом полжизни моторы перебирал и понял — прав был татарин. С первого раза только дрова ломать.
— Мудрый человек ваш механик.
— Не то слово, — сказал Егор Саввич, нежно глядя на «живую» кучку. — Стало быть, доктор, меня теперь по второму разу лечить будут? Ну, оно так-то и правильно. Первый-то раз, вишь, только узнали, где цепляет.
Схему я расписал на листке крупными печатными буквами, указав часы приема. Велел вернувшейся сестре снять копию для истории и взять у деда кровь на электролиты.
И тут меня накрыло — коротко, беспричинно, на все тело, чистой эйфорией, которую можно было сравнить только с мгновениями удовольствия с любимой женщиной. Я же, как врач, списал на выброс эндорфинов. Списал да все равно радовался, потому что перед глазами разворачивалась невидимая плашка:
Улучшен талант «Природа веществ».
Текущий уровень таланта — 2.
Следом раскрылось описание:
Природа веществ 2-го уровня
Доступен расчет индивидуальной дозировки под организм конкретного человека с поправкой на массу, возраст, работу печени и почек.
Рецептура недоступна: недостаточный уровень таланта.
А вот это было уже очень перспективно! И повышение уровня было объяснимо: всю схему деду только что рассчитал сам по весу и возрасту, с оглядкой на почки. За это, видно, и открыли: Система подсмотрела, что я умею это без нее, и решила подсобить.
Егора Саввича я оставил с его пятью «честными» таблетками и пошел дальше по палатам.
При этом в голове у меня вертелось умное слово, «полипрагмазия» — это когда лекарств у человека много, только половина из них лечит уже не его, а друг друга — одно дублирует второе, третье с ним воюет, а без четвертого он давно бы обошелся.
Немудрено, что люди у нас врачей так боятся…
Глава 14
Борька Терновский обнаружился в столовой. По его словам, он там «инспектировал пищеблок», а по-моему, просто прятался от Ротозеева с его конфетами и коньяком. Я его понимал. С рассерженной Марусей в санатории пить с раннего утра коньяк было бы неосмотрительно. Даже с учетом грядущего Нового года.
Мы сели за стол с обшарпанной клеенкой, и я положил перед Терновским записи: два десятка фамилий, у каждой — паспортный возраст, моя оценка и разница.
— Ну, давай посмотрим, что там у тебя, — вальяжно протянул Борька, после чего молча все прочитал. Замер на мгновение, вернулся к началу и прочитал еще раз.
— Епиходов, — уже не так вальяжно сказал он наконец и поднял на меня изумленный взгляд, — откуда эти цифры?
— Предварительная фенотипическая оценка, Борис Альбертович. Внешние маркеры, анамнез, функциональные пробы. Та самая шкала, помните, мы с вами ее в методику закладывали. Лабораторией подтвердим в январе, но ставлю что угодно на кон, что разброс подтвердится плюс-минус год.
— Плюс-минус год он ставит на кон… — ворчливо буркнул Борька и ткнул пальцем в столбец разницы. — Ты понимаешь, что это такое? Двадцать человек, у восемнадцати фенотип обгоняет паспорт, при том что у всех казенное учреждение, одинаковый режим и одинаковый рацион! Это же чистая выборка, Епиходов! Ее же сам бог велел сравнивать с твоим санаторием!
