Двадцать два несчастья. Том 12 (СИ) - Сугралинов Данияр

Пока заведующий возился с заваркой, я сравнил свои ощущения с показаниями эмпатического модуля:

Сканирование завершено.

Объект: Ротозеев Валентин Захарович, 57 лет.

Доминирующие состояния:

— Враждебность (скрытая) — 81%.

— Подозрительность (обоснованная) — 74%.

— Страх (ситуативный) — 57%.

Дополнительные маркеры:

— ЧСС 98.

— Гипергидроз ладоней.

— Улыбка без вовлечения круговых мышц глаз.

Утром, при Борьке Терновском и его бумаге с печатью, первым номером у Ротозеева шел страх. Теперь, наедине со мной, вперед выползла враждебность: профессор уехал, а этот, приезжий докторишка из недостроенного санатория — что он, мол, сделает? Ничего, стало быть, можно и коньячком угостить, так, на всякий случай, и приручить помаленьку. Что ж, не будем разочаровывать человека раньше времени.

— Как вам наши постояльцы, Сергей Николаевич? — Ротозеев поставил передо мной чашку, уселся за стол и сложил ручки на животе. — Ухоженные, чистенькие, каждый одет-обут. Мы ведь для них живем, можно сказать…

Я сделал глоток. Чай, к слову, был отличный — крепкий и ароматный, с правильной маслянистой пленочкой на поверхности. Явно не тот, что заваривают внизу, в столовой.

— Осмотрел я всю группу наблюдения, Валентин Захарович. Двадцать человек. Мы еще, конечно, проведем анализы, но, по предварительным данным, у восемнадцати организм старше паспорта — на пять лет, а у кого и на восемь.

— Так возраст же! — воскликнул он, сочувственно разведя пухленькими ручками. — Старость, Сергей Николаевич, не радость. Мы уж и врача им возим, и процедуры…

— Возраст возрастом… — сказал я. — А я говорю про мышцы. Вернее, про то место, где у человека должны быть мышцы. Пожилой человек теряет их и сам по себе, это правда, но ваши теряют быстрее положенного, все как один. У медицины для этого есть скучное слово «саркопения», а причина у нее, когда она вот такая, коллективная, на все учреждение, одна: в еде годами не хватает белка, мяса, рыбы, творога. Старикам белка нужно больше, чем молодым. На ваших подопечных выходит граммов по девяносто в день, вот только, судя по состоянию, видят они его только по большим праздникам. Вот что у вас на новогоднем столе будет, Валентин Захарович?

— Кабанчик будет, мясо по-французски, язык заливной, оливье, шуба… — начал благодушно перечислять он, и тут до него дошло, и он побагровел от благородного негодования. — Позвольте! У нас питание по утвержденным нормам! Раскладки, меню-требования, все подписано, санэпидстанция проверяла! Вот, в этой папке все! Все соответствует санПиНам! — Он негодующе хлопнул ладошкой по толстой папке на краю стола.

— Охотно верю, что раскладки у вас образцовые, — сказал я. — Но я больше верю не бумагам, а своим глазам и ушам. Не скрою, послушал и ваших сотрудников… Нет-нет, фамилий их не спрашивал, так что не скажу кого, но про то, что натуральное мясо до котла не доходит, а что доходит, почему-то превращается в тушенку, мне сказали четыре человека.

Есть старое правило: если оно ходит вперевалку как утка, крякает и плавает как утка, то это утка, что бы ни значилось у нее в документах.

По документам здесь кормили на убой. На деле — утка. Я, грешным делом, поначалу примерял сюда обычную бесхозяйственность: поставщик пошаливает, логистика деревенская, то да се. Не сходилось. Бесхозяйственность, тут густо, там пусто. А здесь пусто было годами, у всех до единого, судя по рассказам стариков и персонала.

Так не ошибаются.

— Сергей Николаевич, дорогой вы мой… — заканючил Ротозеев, подался через стол и понизил голос до задушевного. — Ну что вы, ей-богу, слушаете обиженных? В каждом учреждении найдется сотрудник, которого премией обошли, ну так же? Вот и наговаривают. Или от зависти. Вы же человек науки, светило, можно сказать! Вам ли сплетни по коридорам собирать? Хотите, я вам документацию за три года подниму? У меня каждая копеечка учтена, каждая!

— Вот в копеечки я и не полезу, это ваша стихия, — согласился я. — У меня своя парафия. В январе сюда приедет лаборатория, программа позволяет. Не буду утомлять вас словом «альбумин», скажу проще: анализы покажут, сколько белка эти люди получали на самом деле. Не за последнюю неделю, за которую вы их успеете откормить, — за месяцы. И спорить с анализами у вас не получится.

Ротозеев помолчал, побарабанил пальчиками по папке, и я почти слышал, как щелкает у него внутри калькулятор.

— А позвольте полюбопытствовать, — сказал он, разом подобрав и улыбку, и задушевность. Этот его канцелярский тон я уже слышал на днях по телефону. — В письме, которое нам предъявил уважаемый Борис Альбертович, значится так: мониторинг показателей здоровья. Наблюдение! — почеркнул он, подняв указательный палец. — Про пищеблок, про кладовые, про хозяйственную мою деятельность там нет ни слова. У вас и допуска-то по этой части нет, Сергей Николаевич. Так что давайте, знаете, каждый своим делом…

— Давайте, — согласился я. — Мое дело — здоровье. Саркопения — показатель здоровья, и причину этого показателя мне искать положено по должности. Причина — в вашей столовой. Круг замкнулся, Валентин Захарович, так что ваш пищеблок теперь тоже мое дело.

Он открыл рот, подумал и закрыл. Крыть было нечем.

— Впрочем, еда — это прелюдия, — сказал я. — Я ведь не за этим пришел.

Я достал из внутреннего кармана сложенный лист и выложил на стол перед ним. Копию, разумеется.

— Почитайте, пожалуйста.

Он взял верхний лист. По мере чтения цвет его лица поменялся от хлебосольного румянца через багровые пятна к ровной бледности.

Читать там было что. «Своровать имущество Епиходова Сергея Николаевича из флигеля санатория меня попросил Ротозеев Валентин Захарович, а там среди вещей мы нашли порошок…» — рукой Ерофея Смирнова, с датой и подписью. И дальше, вторым листом, по пунктам: кто был проинформирован, кем и о чем.

— Это… — Он осип на первом же слове и начал заново: — Это навет! Это больной человек написал, он с собутыльниками же потравились там у вас… Смирнов этот — алкаш! Это все знают! Да ему никто не поверит, он невменяемый!

— Невменяемый, значит, — хмыкнул я. — Только вот на этой бумаге только подпись Ерофея стоит и признание, а алкаш он или нет, это уже наверху разберутся.

— Мало ли кто чего подпишет… — пробормотал он, положив лист и зачем-то перевернув его чистой стороной вверх, подальше от глаз. — Вы, Сергей Николаевич, человек в районе новый, я вам по-доброму скажу, по-соседски. У меня ведь друзья везде есть. Серьезные люди — и в Йошкар-Оле, и повыше. Им очень, очень не понравится, если вы начнете все это… ворошить.

— Я догадываюсь, что друзья у вас есть, — сказал я. — Один уж наверняка. Только задачка у вас, Валентин Захарович, простая, решите ее сами. Кражу заказывали вы, вон бумага, с подписью. Друг ваш серьезный не расписывался нигде — это тоже факт. Теперь прикиньте, что будет, когда все вскроется: вы — вот он, с датами и свидетелями, а заодно с голодающими стариками. Как думаете, что начнется, если шум поднять? А я ведь ой как могу, вы знаете. У меня и на центральном телевидение остались контакты. А с другой стороны… друг ваш как бы и ни при чем, весь в белом. Как думаете, кто будет крайний? Правильно. Вы.

Ротозеев смотрел на меня и молчал, шевеля губами, а я продолжил дожимать:

— Валентин Захарович, сегодня тридцать первое декабря, дело к обеду. У меня дома, в санатории, елка и гости. У вас, я уверен, тоже что-то намечалось. Поэтому давайте я вам сэкономлю время. Кражу заказали вы, и подтверждается это не одним человеком. Что искали — неважно, главное, что нашли, вот только нашли ваши архаровцы совсем не то, что нужно было находить. А дальше у истории два продолжения. Первое: этими бумагами займутся следователи, а параллельно — все, кого уведомит Борис Альбертович, потому что это и его касается. А там, глядишь, и телевизионщики из Москвы приедут. Второе продолжение зависит от того, что вы мне сейчас расскажете.