Двадцать два несчастья. Том 12 (СИ) - Сугралинов Данияр

Тут он, конечно, преувеличил, потому что для чистой выборки этого мало. Одни и те же условия заведения не делают группу чистой: различаются возраст, пол, диагнозы, лекарства, стаж проживания, прежний образ жизни и исходное здоровье. Экологию, в конце концов. Но Борька вошел в такой раж, что я даже не стал с ним спорить, когда он принялся фантазировать дальше:

— Одна среда против другой, при сопоставимом исходном материале!.. — Борька вскочил, сел, снова вскочил и забегал между столами, размахивая моим блокнотом. — Такого материала у меня не было за всю карьеру. Слышишь, Епиходов? За всю! Да в том же Цюрихе за такой базой данных очередь из трех институтов стояла бы! Шикарная первичка!

— Слышу, Борис Альбертович. Вы блокнот-то отдайте.

— Погоди с блокнотом! — Он отмахнулся и остановился напротив, азартный и всклокоченный, разом помолодев лет на двадцать. — Значит, так. Бумаги, какие надо, в общем, любые. Письма, договор с учреждением, этический комитет — все сделаю, все подпишу, из-под земли достану. Фонды найдем: под такую заявку дадут, я уже знаю, кому ее показать. С тебя протокол наблюдения и январские замеры. И не вздумай мне тут скромничать, Епиходов, это уже не твоя богадельня, это настоящая наука! И смотри, чтоб Лысоткин не пронюхал!

Глядя на то, как доктор наук и член всех мыслимых комиссий носится по столовой, прижимая к груди мой блокнот, я подумал, что Борька на глазах превращается в соратника.

— Договорились, Борис Альбертович, — улыбнулся я. — Только у меня остался еще один пациент.

— Мухой! — крикнул он мне вслед и снова уткнулся в таблицу.

Аристарха Петровича Игнатова я оставил напоследок сознательно. Еще в первый приезд, две недели назад, этот молчун с прозвищем Трутень озадачил нас всех: Борька дал ему на вид семьдесят, Маруся и вовсе шестьдесят пять — при восьмидесяти пяти паспортных. Я же тогда, грешным делом, записал его в лодыри из небезызвестной крыловской басни и отложил на потом. И не зря, теперь у меня появился надежный инструмент.

Обитал Игнатов в дальней комнате, и один. Причем, как я понял, сравнивая его жилье с тем, что уже видел, в тех самых «апартаментах повышенной комфортности», которыми так гордился Ротозеев.

Когда я вошел, Игнатов стоял у окна, прислонившись к подоконнику, а когда обернулся на стук, мне удалось изучить его профиль.

Игнатов Аристарх Петрович, 85 лет

Прозвище: Трутень.

2-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Любопытство.

Биологический возраст: 70.

Не веря своим глазам, я перечитал плашку дважды. Восемьдесят пять паспортных — семьдесят биологических. Минус пятнадцать лет.

Так не бывает.

То есть вот как: плюс бывает сколько угодно, один Елисей чего стоит с его плюс десять к паспортному. А я? Серегино тело вообще на пятнадцать лет старше, чем по паспорту! Минус два-три года видел у деревенских крепышей… Но минус пятнадцать! На минуточку, у старика из дома престарелых, на таких же невнятных казенных харчах, при втором-то уровне социальной значимости, то есть у человека, который, если верить Системе, за всю жизнь не дал обществу почти ничего?

— Что, доктор, — весело сказал Игнатов, и в его серовато-белесых глазах мелькнула смешинка, — опять пришли спрашивать, почему я Трутень?

— Пришел спросить, как спите и что болит, — чуть смутившись, ответил я.

— Сплю как младенец, не болит ничего, — пожав плечами, ответил старик, после чего неторопливо уселся на стул у окна и посмотрел на меня снизу вверх. — Скучные вы вопросы задаете. В тот раз поинтереснее спрашивали.

— А на интересный вы, помнится, так и не ответили. Мне тогда позвонили не вовремя.

— Было дело, — сказал Игнатов и хмыкнул. — Воду вам тогда перекрыли. Нашли, кто?

Я запнулся. Разговор он, выходит, помнил до мелочей — включая чужой телефонный звонок двухнедельной давности.

— Разобрались, — ответил я. — А вы наблюдательны, Аристарх Петрович.

— А что мне тут еще делать? — пожал плечами он. — Только сплетни и остается собирать. Все ж какое-никакое, а развлечение. Вы спрашивайте, а я посмотрю.

— Хорошо. Чем вы всю жизнь занимались, Аристарх Петрович?

— Жил, — с готовностью ответил он.

— Работали где?

— Где придется. Больше — нигде.

— И как здоровье при такой трудовой биографии?

— Сами видите. — Он развел руками, приглашая полюбоваться, и снова тихо посмеялся. — Вы, доктор, не серчайте. Вы человек ученый, вам надо, чтобы все сходилось. А оно не все сходится. Оно так даже интереснее, нет?

— Еще как, — согласился я, активируя эмпатический модуль. Но старик говорил искренне и веселился вовсю.

Так что, пытаясь понять феномен, я задал еще пяток вопросов — про родню да про то, давно ли он здесь, — и получил пяток таких же гладких ответов без единой зацепки. При этом дед не притворялся глухим и не гнал меня, наоборот, ему было занятно. Модуль показал самое неподдельное любопытство.

— Аристарх Петрович, я записываю вас в группу наблюдения, — сказал я, поднимаясь. — Первым номером. Замеры с января, ничего колоть и заставлять глотать не будем, как уже говорилось, только смотреть за вами будем.

— Смотрите, — развел руками Игнатов. — Кто же вам запретит? Смотреть — спросу не требует. Да и нам развлечение.

Вниз я спускался мимо окна, заклеенного кривыми, вырезанными чьей-то нетвердой рукой бумажными снежинками, и на середине пролета остановился: тридцать первое декабря, через двенадцать часов вся страна сядет за столы, а у здешних стариков праздника — вот эти снежинки да искусственная елочка в холле, и отбой по распорядку.

Ну, мы это дело быстро исправим. Ева и Элен с остальными вот-вот должны подъехать, ждут моей команды, вот только до всего этого праздника нужно выжать из Ротозеева то, что нужно.

Забрав у Борьки блокнот, я вписал данные: «Игнатов — № 1. Паспорт 85, оценка 70. Объяснения нет». Подумав, добавил: «Пока нет».

Борька, прочитав цифры, выпучил глаза и отвесил челюсть.

— Это что? Это как?

— Вы же сами Игнатову при первой встрече больше семидесяти не давали, — улыбнулся я. — Вот, моя методика подтвердила это.

Борька забросал меня вопросами, и я терпеливо на все ответил, чувствуя, как краснеют от мороза щеки и замерзают уши. Так что, когда Борька впал в раздумья, я воспользовался моментом и сказал:

— Побудьте в машине, Борис Альбертович, я кое-что забыл.

И направился назад в здание. Борька, погруженный в таблицу, махнул рукой и полез в машину, бормоча что-то про этический комитет.

Я прошел мимо притихшего охранника, заскочил в столовую, там перекинулся несколькими словами с персоналом, завершая сбор данных, потом поднялся на второй этаж и без стука открыл дверь кабинета.

Ротозеев убирал со стола праздничный сервиз. Увидев меня, он на секунду испуганно застыл с сахарницей в руках, но тут же справился с собой и заулыбался во всю ширину лица.

— Сергей Николаевич? А Борис Альбертович…

— Борис Альбертович в машине, но этот разговор его не касается. Разговор к вам, Валентин Захарович.

— Вот и славно, вот и правильно! — воскликнул Ротозеев, вернув сахарницу на стол и покатившись к шкафу. — А то с утра все бегом да бегом, с умным человеком поговорить некогда. Коньячку с морозца, а? Держим для хороших людей, не подумайте чего.

Из шкафа он добыл тот самый коньяк, которым утром украшал стол для «федеральной программы», — «Курвуазье XO», не хухры-мухры. К такому коньяку в приличных домах прилагается сыр с плесенью, а здесь — сервелат.

— Мне чаю, — сказал я, усаживаясь напротив. — Если можно.

— Можно, вам все можно, Сергей Николаевич! — заюлил он и загремел чашками.

«Когда тебя угощают — бери, всегда бери», — учила меня сегодня утром Евдокия Карповна. Я и взял. Она, правда, говорила про людей, которые протягивают тебе душу, а Валентин Захарович протягивал прикормку, но чай есть чай, да и разговор нам предстоял долгий. Особенно учитывая, что он этого разговора, судя по поведению, почему-то страшился. С чего бы это?