Но кто-то точно знал.
— Украл? — голос Ровены стал очень тихим.
— Запечатал. Украл. Подменил слово, если так красивее. После свадьбы дар Ливии исчез. Проверяли его целители дома Вирн. Сегодня брачный договор напомнил, что насильственное запечатывание дара дает супруге право требовать Суд крови.
Селеста сказала быстро:
— Это невозможно. Дом Вирн никогда бы…
— Никогда бы что? — спросила Марина. — Не воспользовался слабой женой? Не подделал письмо? Не принес сонную вербену в букет? Не поселился в крыле, оплаченном из ее денег?
— Я не приносила вербену!
— Вы принесли букет.
— Я не знала, что в нем!
— Как удобно жить среди незнаний.
Селеста шагнула вперед, и на ее пальцах на миг вспыхнула слабая алая искра.
Эйран увидел.
— Леди Вирн.
Всего два слова.
Но воздух в зале стал тяжелым.
Селеста тут же опустила руку.
— Простите, милорд. Мне стало дурно.
— Тогда покиньте зал, — сказала Марина.
Селеста посмотрела на нее с ненавистью, плохо прикрытой слезами.
— Вы пожалеете, Ливия.
Тихо.
Почти беззвучно.
Но Марина услышала.
И улыбнулась.
— Запомню. Угрозы от заботливых гостей особенно ценны.
Эйран повернулся к стражникам:
— Проводить леди Вирн в южное крыло. Без моего приказа не выпускать.
— Ты не можешь так со мной, — прошептала Селеста.
Он не ответил.
И это молчание стало для нее страшнее резкости.
Селесту вывели.
Ровена стояла неподвижно, как каменная фигура у гробницы.
— Ты совершаешь ошибку, Эйран, — сказала она.
— Возможно.
— Эта женщина разрушит дом.
Марина тихо ответила:
— Нет, леди Ровена. Я только перестану поддерживать стены, которые построили на моей спине.
Старшая леди посмотрела на нее.
— Ты стала дерзкой.
— Я стала живой.
— Это не одно и то же.
— Для тех, кто привык иметь дело с покорными, разницы почти нет.
Ровена отвернулась первой.
Это было маленькое поражение. Но маленькие поражения в великих домах помнят долго.
Марина почувствовала, что силы кончаются. Теперь уже по-настоящему. Зал начал расплываться, лица стали пятнами, голос Ферна донесся будто издалека:
— Все. Назад. Немедленно.
Она хотела возразить, но язык не слушался.
Кресло развернули.
Мира склонилась к ней:
— Миледи, держитесь.
Марина хотела сказать, что держится.
Но в этот миг в дальнем конце зала кто-то уронил поднос. Металл ударил по камню. Звук расколол воздух, и перед глазами вспыхнуло новое воспоминание.
Ливия в архиве.
Не одна.
Перед ней стоит женщина в темно-синем платье. Лица не видно, только рука с рубиновым перстнем. На столе лежит письмо.
Почерк Ливии.
Но Ливия смотрит на него в ужасе и шепчет:
— Я этого не писала.
Женщина отвечает:
— Теперь писала.
Потом зеркало на стене темнеет.
И в темноте отражается чужое лицо.
Не Селеста.
Не Ровена.
Мужчина лет пятидесяти с благородной сединой и спокойными глазами.
Мариус Вирн.
Он улыбается и произносит:
— Дом Морвенов умер только для тех, кто верит записям.
Марина резко вдохнула.
Мир вернулся рывком.
Она уже была в коридоре. Эйран шел рядом, Гарт впереди, Мира держала ее за руку.
— Остановите, — сказала Марина.
Кресло остановилось.
Эйран наклонился:
— Что случилось?
Она с трудом подняла глаза.
— Письма.
— Какие?
— Те, которые я якобы писала Селесте. Где просила ее утешить вас. Это не просто подделка.
— Что вы вспомнили?
Марина заставила себя произнести каждое слово четко:
— Мариус Вирн связан с Морвенами. И он заставил Ливию поверить, что письма написаны ее рукой.
Эйран побледнел.
В глубине замка снова ударило Сердце рода.
На этот раз не глухо.
Гневно.
А на запястье Марины под повязкой вспыхнула черная метка — такая горячая, будто под кожей расправлял крыло проснувшийся дракон.
Глава 5. Семь дней для ненужной жены
Черная метка горела под повязкой так, будто в кожу вдавили раскаленное крыло.
Марина стиснула зубы. Боль была не похожа на боль от раны. Та дергала, пульсировала, напоминала о крови. Эта жгла глубже, словно проснулась не плоть, а сама клятва, спрятанная в костях Ливии.
— Мастер Ферн! — резко сказал Эйран.
— Вижу, не ослеп, — проворчал лекарь и уже тянулся к ее запястью.
Марина удержала руку у груди.
— Не трогайте.
— Миледи, если под повязкой началось воспаление…
— Это не воспаление.
Эйран стоял перед креслом, закрывая ее от взглядов слуг и стражи. В коридоре, несмотря на приказ разойтись, уже собиралась тишина. Именно тишина, не люди. Тишина в большом доме всегда выдает толпу: каждый делает вид, что занят, но никто не уходит достаточно далеко.
