И вместе с ней сильнее становилась боль.
---
Луис сидел за роялем.
Точнее, его заставили сесть.
Руки дрожали. Пальцы слушались плохо. Каждое движение отдавалось болью, но он всё равно касался клавиш. Он не знал, сколько времени прошло с момента пробуждения в бункере. Здесь не было нормального света, не было окон, не было суток. Только бетон, тени, холодные приборы, цепи и лица тех, кто ждал от него музыки, как от пленного источника энергии.
Рояль стоял в центре зала.
Вокруг него были установлены металлические дуги, кабели, тёмные кристаллы и странные устройства, напоминавшие одновременно лабораторные приборы и старинные орудия осады. Куски камня Вердеграда, всё ещё прикреплённые к корпусу инструмента, мерцали тускло. Бирюзовый свет почти исчез. Розовый держался дольше, но и он был слабым, как дыхание человека после долгого крика.
Вокруг Луиса стояли призрачные солдаты.
Некоторые были в старинных мундирах, другие в тяжёлых доспехах. Их лица казались размытыми, но взгляды были слишком внимательными. Они не просто охраняли его. Они ждали, когда его музыка окончательно станет их силой.
За спиной стоял всадник.
Тот самый высокий командир в тёмных доспехах, с холодным лицом и крылатыми очертаниями за плечами.
— Играй, — сказал он.
Луис закрыл глаза.
Он играл.
Но не для них.
Каждую ноту он старался удержать внутри себя, не дать ей стать приказом. Они хотели силу, поток, удар, ключ к Вердеграду и Синее. А он упрямо возвращал музыку туда, откуда она родилась: к Наталье.
Это было почти невозможно.
Боль разбивала внимание. Усталость путала дыхание. Страх пытался влезть между нотами. Но Луис продолжал играть, потому что если он перестанет совсем, они сломают не только его руки. Они попытаются сломать волю. А если он будет играть так, как они требуют, музыка станет их оружием.
Поэтому он искал третий путь.
Мелодию сопротивления.
Мелодию, которая не нападала, но не сдавалась.
Мелодию, которая звала.
И вдруг он услышал её.
Не ушами.
Сердцем.
— Мой любимый, ты меня слышишь?
Луис замер на долю секунды.
Клавиши под пальцами дрогнули.
Всадник резко поднял голову.
— Что ты делаешь?
Луис не ответил.
Потому что голос был настоящим.
Далёким.
Тихим.
Но настоящим.
Наталья.
— Да, — прошептал Луис так тихо, что почти никто не услышал. — Я чувствую тебя, моя любовь.
Но музыка услышала.
Она изменилась едва заметно.
В ней появилась тонкая розовая линия.
---
Автобус выехал из лесной дороги к старому полю.
Там, за низкими холмами, поднялась другая крепость.
Не такая, как Вердеград.
Не живая.
Не светлая.
Она казалась сложенной из чёрного камня, тумана, железа и злой памяти. Башни были низкими и тяжёлыми, стены — грубыми, словно выросшими не из земли, а из страха. Вокруг них висел красноватый дым. Над воротами мерцал тот же знак: круг с чёрной звездой.
Наталья вышла из автобуса и замерла.
— Это тоже крепость, — сказала она.
Лис рядом тихо ответил:
— Да. Только она не защищает. Она удерживает.
Виктор нахмурился.
— Смотрите.
У подножия мрачных стен стояли солдаты.
Их было много.
Они двигались строем, проверяли проходы, охраняли ворота, перекликались между собой. На них были старинные мундиры, высокие кивера, потёртые шинели, ремни и холодные металлические пуговицы. Они говорили на французском.
— Restez à vos postes!
— Personne ne passe!
— Attention aux véhicules!
Наталья не понимала слов, но понимала интонацию. Приказ. Самоуверенность. Привычка охранять чужую власть.
Виктор сказал глухо:
— Это солдаты прошлого. Те, кто когда-то пытался занять эти земли. Они не ушли. Просто стали частью чужой воли.
— Они охраняют Луиса, — сказала Наталья.
— И отвлекаются, — заметил лис.
Действительно, появление автобуса и машин сбило солдат с толку. Они ожидали, возможно, стражу Вердеграда, магический удар, отчаянную атаку. Но не колонну современных автомобилей и не старый городской автобус, внутри которого мерцали провода, динамики, лампы и музыкальные приборы.
Несколько солдат переглянулись.
— Qu’est-ce que c’est?
— Un autobus?
— Impossible…
Лис прищурился.
— Вот что мне нравится в хорошей нелепости: враг тратит драгоценные секунды, пытаясь понять, что видит.
Наталья уже не слушала.
Она снова прижала ладони к сердцу.
Глаза закрылись.
Всё вокруг исчезло: солдаты, тёмные стены, лес, люди, машины, тревожный шёпот за спиной.
Остался только он.
Луис.
Где-то внутри этой мрачной крепости.
За стенами.
За страхом.
За болью.
— Луис, — произнесла она мысленно и вслух одновременно. — Мой любимый, ты меня слышишь?
---
Луис услышал.
И теперь уже не сомневался.
Он поднял голову.
Всадник заметил перемену.
— Играй сильнее.
Луис посмотрел на него.
— Я и играю.
— Не для неё.
Луис улыбнулся едва заметно.
— А я только для неё и умею.
Всадник резко шагнул вперёд, но в этот момент рояль вспыхнул розовым светом.
Не ярко.
Но чисто.
Музыка изменилась.
Она больше не была рваной мелодией боли. Боль осталась, но стала частью другого чувства. В ней появилась нежность. Та самая, которую нельзя приказать создать. Та самая, которую нельзя украсть. Та самая, которая не подчиняется страху, потому что рождается глубже страха.
Наталья снаружи шепнула:
— Я люблю тебя.
Луис услышал.
Пальцы легли на клавиши иначе.
И вся мелодия повернулась.
Не к бункеру.
Не к устройствам.
Не к приказам.
К ней.
К Вердеграду.
К свету, который они однажды вместе разбудили.
Розовая волна прошла по роялю. Потом бирюзовая. Потом обе соединились, но уже не как послушная энергия, которую можно направить в оружие. Они зазвучали как память о любви, о доме, о живой крепости, о людях, которые отказались стать толпой испуганных беглецов.
Призрачные солдаты отступили.
Один закрыл лицо руками.
Другой упал на колено.
Третий закричал, но его крик рассыпался в воздухе, как пепел.
Всадник резко обернулся.
— Что происходит?
Луис продолжал играть.
Теперь уже с болью.
С отчаянием.
С такой страстной силой, что сам зал начал дрожать.
Тёмные приборы вокруг рояля один за другим трескались. Кабели вспыхивали. Чёрные кристаллы покрывались розовыми прожилками, будто любовь входила в них как свет в лёд. Стены бункера застонали. В углах поднялся туман, но теперь он не сгущался, а распадался.
Снаружи солдаты у ворот начали исчезать.
Не мгновенно.
Сначала их края становились прозрачными. Потом лица теряли форму. Потом мундиры рассыпались в серый дым. Они пытались держать строй, кричали друг другу команды на французском, но голосов становилось всё меньше.
— Tenez bon!
— Ne reculez pas!
— La forteresse…
Но крепость уже не слушалась их.
Мрачные стены пошли трещинами. Чёрный камень терял плотность. Башни дрожали, словно оказались не каменными, а нарисованными на тумане. Красный свет сменился тусклым, потом погас.
Наталья открыла глаза.
— Сейчас, — сказала она. — Вперёд!
Виктор сразу понял.
— Все за мной!
Автобус резко двинулся к воротам. За ним — остальные машины. Люди не бросались слепо в бой. Они ехали сквозь распадающийся строй, сквозь туман, сквозь исчезающие силуэты. Солдаты пытались остановить их, но руки проходили сквозь металл автобуса, а сами они таяли от звука, который всё громче доносился изнутри крепости.
Лис стоял у передней двери автобуса, уцепившись лапами за поручень.
— Вот теперь это действительно общественный транспорт с характером!
Наталья не улыбнулась.
Она смотрела только вперёд.
