Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий

Он с явной опаской приложил артефакт к груди и к горлу, застегнул на боках и замер. Я тронул устройство, пустил в него тонкую струйку маны, и, едва контуры внутри ожили и потеплели, надел монокль Апостофина.

Сквозь стекло мне разом открылось всё то, что видела сама Лавка: тонкая мерцающая вязь контуров, разбегающаяся по нагруднику золотыми нитями, а среди неё, на горловом участке, тёмный спёкшийся узел, залом, в котором линии сбились и замкнулись сами на себя, питаясь по кругу.

Я сходил в мастерскую за инструментами, разложил их на прилавке и принялся за работу. Осторожно я распускал спёкшийся узел и разводил замкнувшиеся линии по их законным местам, следя, чтобы ничего не повредить дополнительного. Дело оказалось недолгим, руки уже сами знали, что им делать.

Но едва я снял последнюю спайку и узел распался, нагрудник запел. Причём сам, без Цаплина: из светлого металла полилось пение, его собственное, до поры удержанное где-то в недрах устройства.

Громкое и мощное, оно в один миг наполнило весь зал от пола до тёмного потолка, ударило в стены, отдалось дрожью в склянках на полках и в стёклах витрин. Высокая чистая нота повисла под потолком и не думала гаснуть.

Я тронул было устройство, чтобы погасить, но оно меня не послушалось и пело себе дальше, во всю мочь, заливая Лавку праздничным звуком новогодней оперы.

На лестнице торопливо застучали босые пятки. В дверях, что вели со второго этажа, возникли заспанные Ася в длинной ночной сорочке и Сёма в одних спальных штанах, оба всклокоченные, перепуганные спросонок этим внезапным голосом.

Ася замерла, уставившись на поющий нагрудник, Сёма заслонил было её плечом, ища глазами беду. Но спустя пару секунд они оба поняли, что ничего никому не угрожает, расслабились и просто остались стоять.

Мы с Цаплиным тоже молчали. Он отстегнул от себя витализатор и положил его на прилавок. Прижал обе ладони к горлу. Потом осторожно, недоверчиво попробовал голос: сперва вышел один сиплый шёпот, а за ним и слабый, но настоящий звук. Лицо его так и просияло, на глаза навернулись слёзы. Он показал мне на горло, потом на грудь и закивал быстро-быстро: вернулся, вернулся голос.

Однако прервать свое же записанное представление не решился. Так мы и стояли, ранним чёрным утром, посреди Лавки, и слушали, как во всю ширь поёт пустой нагрудник.

Голос, поющий на незнакомом мне языке о чем-то сказочном, наполнял пространство и будоражил нервы. Маленький камерный концерт солиста Грозовской оперы только для нас троих.

А когда всё затихло, подала голос уже Лавка.

[Видимо, милый, он не просто спал. Проснулся и стал репетировать спросонья, прямо в нём. А витализатор оказался слишком умным, почуял, что этакий голос обычному телу не по силам, и забрала его в себя, чтоб хозяина не надорвать. Он ведь не понимает, что такое пение, его для сна делали.]

Я объяснил Цаплину трактовку Лавки, он рассмеялся в полный голос. Историю с тем, что распевался с утра, он подтвердил.

После он горячо, теперь уже вслух, рассыпался в благодарностях, затряс мне руку обеими своими и позвал нынче же вечером в ложу оперы, на новогоднее представление, не желая уходить просто так.

— Спасибо сердечное, но никак не выйдет, — сказал я. — Мы своим кругом празднуем, здесь, дома.

— Тогда приходите на повтор концерта, первого числа вечером! — настаивал он.

— Вот первого, пожалуй, придем, — кивнул я. — С большим удовольствием.

Он бережно уложил витализатор обратно в короб, прикрыл крышкой, простился со мной самыми тёплыми словами и уехал в светлеющее утро, а я остался с Асей и Сёмой встречать рассвет, не в силах согнать с губ улыбку.

К вечеру Лавка наполнилась голосами и теплом. Съехались все к шести: Сёма с Асей были дома, чуть погодя подоспели Варя с Ларой, румяные и заснеженные с мороза и с целой корзиной снеди, а потом подъехал и Николай.

Илья встречал праздник у дяди, а графа Ростовцева звать не стали, рассудив, что собирается одна молодёжь. Мы с Лавкой потом втихомолку посмеялись над этим: молодёжи этой, если считать по моим настоящим годам, было без малого восемьдесят.

Сёма с самого утра колдовал над новогодним столом, и из кухни в этот вечер тянуло жареным мясом и сладким печёным тестом. Остальные принялись наряжать Лавку.

Варя, привстав на цыпочки, развешивала по верхним полкам длинные бумажные гирлянды, и они мягко обвисали меж склянок и шкатулок. Лара цепляла на нитки разноцветные стеклянные шарики, и те покачивались, ловя боками свет ламп и дробя его по стенам. Я подавал снизу шары и мишуру и придерживал табурет.

Досталось украшений и небольшой елке в углу: ее обвили мишурой и навесили шаров, и даже с учетом размера она создала минимум треть новогодней атмосферы. Лавка выносила всю эту весёлую возню с явным удовольствием.

Большой стол одолжила Глафира из своего кафе, оттуда же мы взяли и пару стульев, чтобы всем досталось места. Второй стол мы вынесли с кухни и составили с первым в один длинный. Накрыли белой скатертью. Расставили посуду, снесли из кухни горячие блюда, и зал, обычно деловой и строгий, стал вдруг очень похож на дом, где ждут гостей.

Сели тесно, плечом к плечу, по-домашнему. На столе теснились тарелки с закусками и дымился горячий картофель, а от свечей по лицам ходил тёплый рыжий свет. Пахло хвоей и тёплым воском.

Мы закусывали, говорили друг другу тосты и добрые пожелания за уходящий год и на тот, что вот-вот наступит. Расселись парами. Я оказался рядом с Варей, Николая усадили подле Лары, и эти двое весь вечер только и искали повод обернуться друг к другу да обменяться словом.

Ася с Сёмой сидели бок о бок. Между ними с самого Белоречья, почти без малого два месяца, висело недосказанное, но оба прилежно делали вид, будто ничего такого и нет.

[Хорошо у нас нынче, милый. Тепло. Я даже не помню, было ли тут хоть когда-то вот так.]

— Наслаждайся, Лад, — прошептал я.

В углу зала стояли большие, в человеческий рост, старинные часы. Время подбиралось к двенадцати. Мы подняли бокалы за уходящий год, проводили его добрым словом. Часы, дрогнув, начали бить полночь, медленно и гулко.

Под этот бой я повернулся к Варе и чокнулся с ней, с ней одной из всех.

— С Новым годом тебя, Варя. Счастья тебе. И любви.

— Кажется, — она смутилась и опустила глаза, чуть улыбаясь, — что-то из этого уже и сбылось.

Я понял, что это та самая минута, которую нельзя упустить ни за что. Поставил бокал, наклонился и поцеловал её. Потом чуть отстранился и заглянул ей в лицо. Варя подняла на меня глаза, уже без смущения, и сама поцеловала в ответ, смелее моего. Мы оба не сдержали улыбки.

После чего, на девятом ударе курантов, я обернулся к столу и увидел, что Ася смотрит на меня в упор, не отводя глаз. Потом она медленно перевела взгляд на Сёму, и Сёма, словно почувствовав его на себе, повернул к ней голову.

Какое-то долгое мгновение они глядели друг на друга. А потом Ася, не сказав ни единого слова, отставила бокал, поднялась с места, нависла над ним, взяла Сёму обеими руками за лицо и поцеловала, крепко, мощно, не таясь больше ни от кого и ни от чего.

[Ура! С Новым годом нас всех!]

Глава 12

Выехали мы ранним утром, ещё затемно, когда фонари на нашей улице только-только погасли. Варя ещё накануне собрала вещи у Лары, у которой жила всё это время, и приехала к Лавке с одним небольшим саквояжем.

Сани подали прямо к крыльцу, просторные, на четверых с поклажей, и мы погрузились всей командой: я, Варя, Ася и Сёма. Лару с Николаем не звали, у тех на каникулы были свои планы, и я не исключал, что планы эти у обоих были друг на друга.

Первого числа мы всей компанией побывали в Грозовской опере, на повторе новогоднего представления, по личному приглашению Цаплина. Голос его звучал во всю вернувшуюся мощь, со сцены он отыскал глазами нашу ложу и поклонился в её сторону, и понравилось всем, даже Сёме, который оперы прежде сторонился как чумы.