Я отворачиваюсь.
Канцлер зачитывает дело.
Кража счётной книги из дома лорда Вэйрана из Даргена, совершённая девицей Виенной Ливен под чужим именем. Проникновение в дом обманом. Порча имущества. Обрушение башни Обители Скорбной Девы, повлёкшее уничтожение архива.
— Девица Ливен. Вы признаёте это?
— Признаю, — говорю я.
По скамьям идёт шорох.
— Всё?
— Всё. Я взяла книгу. Я обрушила башню. — Голос у меня ровный, и в палате хорошо слышно. — Я не буду оправдываться, милорды.
Канцлер снимает очки.
— Тогда что вы будете делать?
— Молчать, — говорю я.
Он смотрит на меня поверх очков очень долго.
— Прошение девицы Ливен внесено в реестр, — говорит он наконец, и я вижу, как в третьем ряду мать чуть заметно поворачивает голову. — Она просит разделить дела. Дело о краже и дело об Обители.
— Это уловка! — встаёт кто-то со скамей. — Она хочет спрятаться за трупами!
— Она просит обратного, — сухо говорит канцлер. — Она просит судить её за кражу и не принимать её слова в деле об Обители. Ни одного слова.
Тишина.
— Совет удовлетворил прошение, — говорит канцлер. — Полагаю, милорды, вам всем понятно почему.
Я понимаю.
Им это удобно. Воровку они повесят своим порядком, а обитель разберут отдельно, тихо, по-семейному, и никакая беглая девка им туда не влезет. Они думают, что переиграли меня.
— Тогда, — говорит канцлер, — перейдём к делу Обители Скорбной Девы. Мэтр Ольгерд.
Ольгерд встаёт со своего места у стены. Он всё в том же сером плаще, и в руках у него та же книжица.
— Милорды, — говорит он. — Я не буду ничего доказывать. Я зачитаю опись.
Он открывает книжицу.
— Часовня. Каменный пол. Плита у первого ряда выщерблена посередине на глубину в полпальца. Такое углубление образуется, если на одном месте стоят на коленях несколько тысяч раз.
Он переворачивает страницу.
— Кухня. Крупа, которой кормят послушниц. Это не крупа. Это отсев, каким кормят птицу. Я взял пробу, она приложена к делу.
Ещё страница.
— Кельи, сорок штук. Засовы расположены снаружи. Изнутри дверь не открывается.
Он не повышает голоса. Он читает опись, как читают счёт от торговца. И оттого в палате становится очень тихо.
— Комната за боковой дверью, — говорит Ольгерд. — Известняковый пол. При вскрытии обнаружены останки двадцати трёх женщин. Возраст, насколько удалось установить, от пятнадцати до тридцати одного года. Погребения произведены в разное время, самое раннее — не менее двенадцати лет назад, самое позднее — этой зимой.
Он поднимает голову.
— Ни одна из них не внесена в церковные книги как умершая, милорды. Ни одна. Официально все двадцать три женщины до сих пор живы и находятся в Обители Скорбной Девы.
Он закрывает книжицу.
— Я закончил.
Первым, конечно, поднимается стряпчий Даргена. Он гладкий, круглый и говорит очень доброжелательно.
— Мэтр Ольгерд, ваша опись безупречна. Но позвольте: вы ведь не установили причину смерти?
— Не установил.
— Значит, эти несчастные могли умереть от болезни?
— Могли.
— От мора?
— Могли.
— Обитель стоит в горах, зимы там суровы, женщины слабы. — Стряпчий разводит руками. — Милорды, перед нами трагедия, а не преступление. Их хоронили в освящённой земле, под полом, по старому обычаю. Сорок лет назад так хоронили и здесь, в столице.
По скамьям идёт согласный гул. Я стою на чёрном камне и молчу. Мне нельзя говорить. Я сама об этом просила.
— Что же до записей, — продолжает стряпчий, — то они, увы, сгорели. И сгорели, милорды, по вине вот этой особы, что стоит перед вами.
Он поворачивается ко мне, и палата поворачивается вместе с ним.
— Мы никогда не узнаем правды об этих женщинах, — говорит стряпчий. — Потому что единственный, кто мог бы её рассказать, — это архив. А архив она сожгла.
Гул нарастает.
Канцлер тянется к молотку. И тут в третьем ряду, среди зрителей, кто-то встаёт.
Ниса стоит.
Она в сером шерстяном платье, которое ей велико. Голова обрита. Руки она держит прижатыми к бокам, будто боится, что они начнут дрожать.
Палата затихает.
— Кто вы такая? — спрашивает канцлер.
Она открывает рот.
И не может.
Это длится несколько секунд, но эти секунды тянутся так, что у меня внутри всё обрывается. Она стоит перед четырьмя десятками лордов, обритая, с пустыми глазами, и не может выдавить ни звука.
Кто-то на скамьях фыркает.
Ниса поднимает голову.
— Меня зовут Ниса Тайль, — говорит она.
Голос у неё тонкий, севший, но в тишине его слышно до последней скамьи.
— Я провела в Обители Скорбной Девы три года и четыре месяца.
Канцлер медленно опускает молоток.
— Продолжайте, — говорит он.
— Я не умею говорить красиво, — говорит Ниса. — Меня отучили. Поэтому я просто назову имена.
Она делает вдох.
— Марта Керн. Восемнадцать лет. Её увели за боковую дверь в первую мою зиму. Она кашляла, и её не лечили.
Пауза.
— Иветта Ланн. Двадцать два года. За неё перестал платить муж. Её увели весной.
Пауза.
— Соня. Фамилии не знаю, она сама не помнила. Ей было шестнадцать.
Она называет их одно за другим. Ровно, без слёз, глядя прямо перед собой.
— Бригитта Ольм. Хелена Ру. Женщина, которую все звали Тихой, потому что она не разговаривала.
Скамьи молчат.
Я вижу, как один из лордов — грузный старик с красным лицом — начинает быстро моргать. Я знаю про него. Ксаэн говорил: у него три дочери.
— Анна Верт. Ей было двадцать девять, у неё оставался сын. Она всё спрашивала, вырос ли он.
Ниса продолжает.
Двадцать имён. Двадцать пять.
— Ингрид Мосс. Клара, фамилии не знаю. Ещё одна Марта, её звали Марта Младшая, чтобы не путать.
Тридцать.
В палате не двигается никто.
— Тридцать восемь. Тридцать девять. — Ниса вдруг сбивается и начинает считать вслух, будто боится ошибиться. — Юна Дальк. Тереза Ольм, сестра Бригитты, они поступили вместе.
Она замолкает.
— Сорок два, — говорит она. — Я помню сорок два имени, милорды. Я повторяла их каждую ночь, чтобы не забыть.
Она поднимает голову.
— В той комнате, под полом, нашли двадцать три. Значит, ещё девятнадцать где-то лежат. И я не знаю где.
Она садится.
Тишина стоит такая, что слышно, как за окнами по карнизу шуршит снег. А потом со скамей для зрителей поднимается вторая женщина. Худая, в чужом платье, лет тридцати.
— Меня зовут Берта Кёниг, — говорит она. — Меня привёз в Обитель мой муж. Я провела там два года.
Она садится.
Поднимается третья.
— Меня зовут Хелена Штерн. Меня привёз мой отец.
Четвёртая.
— Меня зовут Мари. Фамилии не помню.
Они встают одна за другой. Сорок одна женщина, которых Марта привезла из Аргалла в возах, укутанных в одеяла. Они не рассказывают. Они не обвиняют. Они просто называют себя.
И в этой палате, где сорок лет никого из них не считали живыми, они по одной поднимаются и говорят, что они есть. Я стою на чёрном камне, и мне наконец приходится опустить голову, потому что глаза щиплет так, что я не могу больше на них смотреть.
* * *
Когда садится последняя, канцлер долго молчит. Он снимает очки, трёт переносицу и надевает их обратно.
— Мэтр Ольгерд, — говорит он хрипло. — Показания внести в протокол. Все.
— Уже вношу, милорд.
Канцлер обводит взглядом скамьи.
Я тоже смотрю на них.
И вижу это.
Лорды не смотрят на женщин. Они смотрят друг на друга. Быстрыми, короткими взглядами, поверх голов, через ряды — и в этих взглядах нет ни жалости, ни ужаса.
Только один вопрос.
Сколько нас тут таких.
Двадцать девять человек в этом зале платили за постой в Обители Скорбной Девы. Так сказал Ольгерд. И сейчас они спрашивают друг друга глазами: чьё имя всплывёт следующим.
Думай, Виенна.
Они не оправдают Обитель. После сорока двух имён это невозможно, а лорды с дочерьми им не позволят. Но и себя они не отдадут. Значит, им нужно одно: закрыть дело так, чтобы книгу Даргена никто больше никогда не открыл.
