Развод с генералом. Дважды истинная (СИ) - Юраш Кристина

Он резко вынес Морвета из комнаты. Дверной проём опустел — и в эту пустоту хлынул холод.

Я попыталась встать. Ноги не слушались. Колени подкашивались, будто кто-то вырезал из них кости и заменил тряпкой. Я упёрлась ладонями в пол — камень был ледяным, но я не чувствовала холода. Я чувствовала его: отпечаток чужих пальцев на шее, на груди, на бедре. Кожа горела там, где он касался. Горела, как будто на меня наложили клеймо.

Дверь захлопнулась. Запечаталась магией — золотистый узор вспыхнул на мгновение и погас.

— Сиди там! — донёсся голос бывшего мужа из коридора. Не приказ. Обещание. Обещание, что он вернётся. Один.

Глава 60

Я бросилась к двери. Ручка не поворачивалась. Я била кулаками в дерево — глухо, беззвучно, как рыба, бьющаяся о стекло аквариума. Потом сползла по косяку, прижимая разорванное платье к груди. Перед глазами поплыли пятна — не от удара, а от адреналина, выжженного дотла. В ушах стоял звон. В горле — привкус крови и горечи.

Он не успел. Он ничего не успел.

Я повторяла это как мантру, но тело не верило. Тело помнило каждую секунду: как его дыхание обжигало шею, как пальцы впивались в талию, как колено раздвигало ноги… Тело предавало меня — дрожало, покрывалось холодным потом, а внизу живота пульсировала не боль, а стыд. Стыд за то, что я не смогла отбиться. Стыд за то, что часть меня всё ещё ждала спасения. Стыд за то, что я радовалась, когда услышала этот грохот.

Меня стошнило. Желчь хлынула на пол — горькая, кислая. Я прижала ладонь ко рту, чувствуя, как дрожат пальцы. Волосы прилипли к влажной шее. Я обхватила себя руками — но прикосновение собственных ладоней казалось чужим. Осквернённым.

Дверь открылась.

Сапоги. Чёрные, начищенные до блеска. На них — следы снега и чего-то тёмного. Крови?

На меня обрушился мундир — тяжёлый, пахнущий дымом, кориандром и прошлым. Тепло ударило в лицо, как пощёчина. Я впилась пальцами в сукно — не чтобы прикрыться, а чтобы почувствовать. Чтобы убедиться: это реальность. Это он.

Я подняла взгляд.

Иарменор стоял надо мной — не на коленях, не с распростёртыми объятиями. Он стоял, как стоят над раненым зверем: готовый помочь, но не утративший бдительности. Его глаза уже не горели янтарём — вернулись сапфировые глубины, но в них плавали искры. Искры того, что он сдерживал.

И в этот момент я поняла: я боюсь его больше, чем Морвета.

Не потому что он жесток. А потому что я хочу, чтобы он был жесток ради меня. Хочу, чтобы он убил. Хочу, чтобы он разорвал его на части. Хочу, чтобы мир знал: тронув меня, ты подписал себе приговор.

Это желание было грязнее любого прикосновения Морвета.

Пальцы бывшего мужа скользнули под мой подбородок. Не требовательно. Осторожно. Как касаются сломанного крыла бабочки. Большой палец провёл по скуле — там, где Морвет ударил меня, укладывая на пол. Прикосновение обожгло.

Он не спросил: «Ты как?» Не стал утешать, что всё хорошо. Иарменор просто молчал.

Молча, в совершеннейшей тишине, он поднял меня на руки и отнёс в комнату.

Меня пугало его молчание. Он словно злился на меня… Я чувствовала, как от него исходит злость. И она меня пугала.

Слова застряли в горле, сплетённые из стыда, облегчения и чего-то тёмного, что шевелилось глубоко внутри: «Забери меня. Спрячь. Сделай так, чтобы никто больше не посмел прикоснуться».

— Он… мёртв? — спросила я, проклиная себя за эту слабость.

Пальцы Иарменора сжали мой подбородок чуть сильнее — не больно, но непреклонно. Как кузнец держит раскалённое железо перед тем, как выковать из него клинок.

— А сама-то ты как думаешь? — произнёс он тихо. Не вопрос. Утверждение.

Утверждение, в котором сквозила ярость — не на меня, а на самого себя за то, что позволил этому случиться.

И я смотрела. В его глазах не было сочувствия. Не было жалости. Была чёрная злость — та самая, что горит там, где кислород давно выгорел, а пламя питается собственной болью.

Он поднял меня на руки — легко, будто я весила не больше корзинки. Но я не была лёгкой. Я была тяжёлой от стыда, от страха, от того чувства, словно я впитала в себя всю грязь этого мира.

Часть души хотела уткнуться лицом в его мундир, вдохнуть дым и кориандр, почувствовать, как его сердце бьётся под моей щекой — бум-бум, бум-бум — как барабан перед казнью. Хотела, чтобы он унёс меня прочь от этого дома, где стены теперь помнили чужое дыхание на моей коже.

Но другая часть — та, что выжгла из себя красоту ради его жизни — кричала: «Остановись! Ты только что избежала одного тюремщика. Не позволяй второму надеть на тебя новые кандалы с улыбкой спасителя!»

Перед глазами всплыла газета. Эллен в белом платье. Его рука на её талии. Его глаза, смотрящие на неё.

— Ты… ты что делаешь? — прошептала я, опомнившись. Мой голос был слабым. Слишком слабым для того, чтобы быть отказом.

Глава 61

— Забираю тебя домой, — ответил он, не глядя на меня. Его взгляд скользнул по разорванному подолу моего платья, по следам пальцев на шее — и в его глазах вспыхнул янтарь. Не гнев. Голод. Голод дракона, который нашёл свою добычу израненной, но живой. — Ты хочешь снова остаться одна? Хочешь, чтобы следующий Морвет вошёл в этот дом — и не нашёл меня за дверью?

Я не почувствовала отклика на его желание. Впервые его прикосновение отозвалось пугающей пустотой внутри.

— Я не хочу… обратно… — выдохнула я, и слова были ложью.

Гордость требовала остаться. Купить замки. Нанять слуг. Стать сильной.

Я винила себя в случившемся. И от этого чувства вины мне хотелось остаться одной.

«Это я во всем виновата…. Я сама…»

«Конечно, ты виновата! Ты могла не пускать его в дом! Могла бы общаться за дверью. Но ты же его пустила. И даже чаем поила!» — ледяной голос внутри заставлял чувствовать стыд.

«Я что ли его чаем поила? Это ты разговаривала с ним, словно он — твой друг! Ах, он помогал, чинил… Но ведь были же тревожные звоночки!» — слышала я укоры. И каждый из них болью выкручивал душу.

«Да не было их!» — отбивалась я от самой себя.

«А по-любому были! Это просто ты их пропустила!»

Иарменор остановился у двери. Не вынес меня на улицу. Посмотрел мне в глаза — прямо, без жалости, без лжи.

— Я не спрашиваю, хочешь ты или нет, — в его голосе звенел металл. Холодный. Неумолимый. — Я забираю тебя. Потому что ты моя. Даже если метка мертва. Даже если ты ненавидишь меня за это. Даже если завтра ты снова убежишь — я найду тебя. И снова заберу. Пока ты не поймёшь: твоя безопасность — это не твой выбор. Это мой долг.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

И я не сопротивлялась.

«Это ты сама спровоцировала его! Ты!» — мой собственный внутренний голос сжимал сердце. — «А нечего было ему улыбаться! Нечего было быть такой красивой!»

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить этот голос. Но он был громче. Громче грохота разбитой двери. Громче хрипа Морвета. Громче собственного сердца.

Я не заметила, как меня подняли. Не почувствовала, как уложили в карету. Запах дыма и кориандра обволок меня, как кокон, но я не узнала его. Я была где-то далеко — там, где боль не достаёт, а стыд превращается в лёд.

«И ты ещё жалуешься! Ты сама во всём виновата! Сама! Виновата!»

Боже мой… Заткните кто-нибудь этот голос! Я так не могу!

— Я виновата, — вырвалось у меня шёпотом. Слова сами выползли из горла, как признание в преступлении, которого я не совершала. — Я сама… я сама спровоцировала…

— Ещё раз! — голос Иарменора врезался в моё сознание, как клинок сквозь туман. — Что ты сказала?

Я вздрогнула. Открыла глаза. За окном мелькали чёрные стволы деревьев. Карета качалась, но мир внутри меня был неподвижен — заморожен стыдом.

— Ничего, — сглотнула я, пряча лицо в складках его мундира. Ткань пахла им — и это было мучением. Потому что я не заслуживала этого запаха. Не заслуживала его тепла.