Этой ночью я сгораю - Адамс Кэтрин Дж.

Теплица была излюбленным местом матери. На двери висела серебряная табличка, на которой было изящно выведено: «Эти растения смертельно опасны». Вокруг надписи нарисована кромка из крошечных синих цветков аконита. Внутри было темнее, чем обычно бывает в помещениях из стекла. А еще эта теплица больше, чем любая другая. В центре расположен тенистый туннель из ядовитого плюща. От главной дорожки в стороны под причудливыми углами расходились грядки. Здесь встречались сотни разновидностей ядовитых растений, которые насыщали воздух отравой. Рядом с азалиями цвел розовый олеандр, рядом с рябчиком шахматным – смертоносный паслен. Каждое растение содержалось в собственном небольшом шаре, в котором поддерживались идеальные для него условия.

После того как мы здесь очутились, мать потратила долгие месяцы на совершенствование заклинания, чтобы создать эти шары. А когда ей это удалось, она убедила бабушку попросить у Смотрителя семена, из которых пустила корни вся ее коллекция. И Смотритель позволил ей выращивать ядовитые растения, полагая, что она ищет лекарство для исцеления его ужасной раны. Теперь наша мать могла бы одарить кого угодно тысячей всевозможных смертей, и каждая из них была бы неповторимо прекрасна и ужасна. Но у нее не было достаточного количества ингредиентов, необходимых нам для того, чтобы устроить переворот.

Даже целая теплица не остановила бы армию Золоченых. Да и бабушка не позволила бы матери рискнуть и отравить самого Смотрителя. Они часто ожесточенно об этом спорили.

Я нахмурилась, коснувшись кончиками пальцев цветка жасмина, и задумалась о том, почему бы матери не выращивать имбирную траву для нашего цикла. Мне подумалось, раз Смотритель разрешил матери прорастить семена ядовитых растений, но отказал ей в просьбе об этой траве, значит, наш цикл беспокоит совет Холстетта больше, чем целая теплица растений с убийственными цветами и смертоносными листьями. Но я слишком устала, чтобы размышлять о двойственной природе этой мысли, а от аромата недавно подстриженного лаврового куста у меня тяжелели веки… так что я выбрала пять самых свежих цветков алламанды слабительной, которую мы называли золототрубником, и вышла из душной теплицы.

Золототрубник соответствовал своему названию: от тычинки посреди цветка в стороны закручивались длинные золотые лепестки. Из срезанных стеблей сочился вязкий белый латекс. Я сложила их в маленькие стеклянные баночки, аккуратно выставленные в ряд на подоконнике, чтобы собрать вытекающий латекс. Позже цветы повесят сушиться, а латекс отправят в Рудный ковен, чтобы добавить в расплавленную смесь для золочения.

После этого я вымыла руки, тщательно вычистив все из-под ногтей, и занялась более монотонной работой. Сидя на табурете за деревянным столом, изрезанным ножом, я спокойно и ритмично принялась отрывать листья с пучка сушеной периллы красной, а затем раскладывать их по банкам.

Подписывая этикетки, я наконец-то расслабилась. Вдруг за ухом что-то задребезжало. У меня чуть сердце из груди не выскочило. Я вскочила, размазав чернила по бумаге.

Мила помахала мне пучком периллы, гремящей семенами, как потревоженная змея. Она с улыбкой бросила сушеные листья на стол и сказала:

– А ты этим утром особенно прыгуча, Пен?

– Только когда ко мне подкрадываются назойливые старшие сестры.

– Ты же должна быть в библиотеке.

Она отодвинула табуретку и воссела на ней со всем величием императрицы, правящей городом из стекла.

Я присела рядом с ней, схватив заляпанную чернилами этикетку. Мила подозрительно улыбнулась.

– Где ты была прошлой ночью?

– В постели.

– Неправда.

– А ты откуда знаешь? Нас же не выпускают из комнат после комендантского часа!

Смяв в кулаке этикетку, я посмотрела на Милу. Взгляд у нее ожесточился. Мила неплохо научилась у бабушки силовым играм. Этот навык ей понадобится, когда она станет королевой ковена. Вот только я не поняла, зачем она пыталась так обращаться со мной. Это разозлило бы Эллу, но на меня она может глазеть сколько вздумается.

Она закусила губу, и ее взгляд смягчился. Было на удивление больно видеть, как она разрывалась между обязанностями наследницы ковена и тем, что была моей сестрой.

– Мне приснился кошмар.

Ее признание застало меня врасплох. Мы говорили о том, что нам снилось, только по ночам, находясь в безопасном пространстве наших спален.

– Страшный?

Свет в ее глазах померк.

– Жуткий. Никак не избавлюсь от чувства, что вот-вот произойдет нечто ужасное.

Я протянула ей веточку периллы красной и подала банку.

– Будь осторожна. Начнешь говорить, что у тебя возникают чувства, и окажешься взаперти, как Прядильщица.

Мы молча собирали листья, и воцарилась тишина – самая дружественная, благодатная тишина, какой мне уже давно не приходилось слышать. Облака проносились за окном мимо высоких башен, которые стояли на высшей точке Холстетта.

Рядом с нашей башней расположена башня Приливного ковена. Стены из белого мрамора были украшены золотыми завитками. Они поднимались вокруг башни, образуя волны и течения. Приливные ведьмы колдовали на открытой платформе наверху, откуда открывался вид на береговую линию. По приказу Смотрителя они управляли морскими приливами и отливами. Я ощутила укол зависти. Как же давно я видела море…

С другой стороны возвышалась башня Грозового ковена. Иссиня-черные стены были украшены серыми облаками и серебряным дождем. На самом верху башни грозовые ведьмы управляли погодой прямо в небесах.

Я потрясла стеблем в сторону окна.

– А ты не хотела бы, чтобы мы были больше похожи на них?

Мила прервала работу и нахмурилась.

– В каком смысле?

– Ни Смерти, ни кристаллов, ни туманных призраков. – Пожав плечами, я взяла очередной цветок. – И у них отличный вид, а у нас – отвратительный.

– Мы любимицы Темной Матери. Хождение по Смерти – наш священный долг. Желать иного означает ослушаться ее воли.

Мила процитировала пропаганду, одобренную ковеном, и швырнула в меня цветок периллы. Он отскочил от моей руки.

– Да. Каждый божий день. Я все это ненавижу, Пен. Думаешь, тебе плохо? А представь, что ты – наследница Терновой королевы и ты должна говорить и делать все правильно. И ты с Эллой… Вы так близки. Она со мной больше почти не разговаривает. Раньше мы втроем были против целого мира. Ты что, забыла? Что случилось?

Она часто заморгала и раздавила сорванный листок.

Я не стала извиняться, но почувствовала себя ужасно.

– Случился Холстетт. Прошло тринадцать лет с тех пор, как сгорела наша деревня, Мила. Мы оказались здесь. Мы выросли.

Хотя, конечно, я все помню. Я помню, как Элла покрылась зудящими укусами, когда мы слишком близко подошли к болотистой местности у устья лимана, и как Мила целый час промакивала каждый укус настоем ромашки. Помню, как проиграла в прыжки через ручей и приземлилась в мутную воду. Мила и Элла тоже туда прыгнули, так что не я одна получила взбучку, когда мы вернулись домой по колено в грязи и в мокрых юбках, капающих на вымытый мамой пол.

А еще как-то раз к волосам Милы прилипла древесная смола, и бабушка велела коротко ее остричь. Тем вечером мы выскользнули из дома, украли все свечи с Тернового алтаря и закопали их назло бабушке. Мила забрала все спички и бросила их в ручей, а мы с Эллой выпустили из банок все угольные чары. Оно плясали, как светлячки над болотом, а мы крепко держали друг в друга за руки, едва дыша, чтобы нас никто не заметил. Ковену пришлось неделю использовать трут и стекло для розжига, чтобы попадать в Смерть, а бабушка с той поры всегда носила в кармане юбки коробок спичек. За это нас так и не наказали. А бабушка долго еще не могла понять, откуда у нас столько волшебных запасов.

Мила прикусила нижнюю губу. Она пыталась на что-то решиться. Когда она наконец наклонилась ближе ко мне, веточка у нее в руках превратилась в голый стебель.

– У Эллы проблемы? – прошептала Мила.

Хоть мне и было плохо и я терпеть не могла оказываться между двух огней, но я не стала раскрывать ей секреты Эллы. Я покачала головой.