Рейнар посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом.
— Вы командуете мной как новобранцем.
— Вы ведёте себя хуже новобранца. Те хотя бы честно боятся боли.
— Я не боюсь боли.
— Вот это и есть главная проблема.
Она развернулась к Тарру.
— Горячая вода. Чистый лён. Мыло. Щёлок не надо. Ножницы. Иглу, если найдёте тонкую. И кого-нибудь пошлите в лазарет за крепким обезболивающим отваром, который Освин не прятал для особых случаев. Быстро.
— Да, миледи.
Капитан исчез.
Они остались вдвоём в тесной кладовке, передвинутой колыбелью, коробкой детских вещей и траурной лентой с буквой «С» в руке у Алины.
Нелепее быть уже не могло.
И, конечно, стало.
Потому что теперь она стояла слишком близко к мужчине, которого только что обвиняла в слепоте, держала в одной руке улику против его мира, а другой уже тянулась к его мундиру, чтобы разобрать по швам гордость вместе с тканью.
— Вы должны были сказать раньше, — тихо произнесла она.
— Вам?
— Хоть кому-нибудь, кто не считает температуру проявлением воинской доблести.
Его взгляд медленно скользнул по её лицу.
— У вас странная манера заботиться.
— А у вас — странная манера выживать.
Он вдруг усмехнулся. Очень коротко. Усталой, тёмной усмешкой человека, которому действительно плохо, но он всё ещё слишком упрям, чтобы признать это словами.
— И всё же, — сказал Рейнар, — вы не отошли.
— От чего?
— От меня. Даже когда решили, что я вру. Даже когда нашли дневник. Даже теперь.
Вопрос не был задан прямо.
Но повис между ними слишком ясно.
Алина стиснула зубы. Потому что ответ тоже был ясен — и от этого ей самой становилось не по себе.
Потому что он нужен живым.
Потому что она врач.
Потому что… не только.
— Не воображайте лишнего, — сказала она холоднее, чем чувствовала. — Я просто не люблю, когда полезные мужчины умирают от собственной тупости.
На секунду в его глазах мелькнуло что-то очень тёмное и очень горячее.
— Полезные?
— Очень.
Он сделал вдох. Слишком неглубокий. И этого хватило, чтобы лицо на миг стало белее.
Хорошо.
Значит, спор закончен. Началось лечение.
Алина шагнула к столу, положила траурную ленту и коробку с детскими вещами обратно в кладовку, накрыла всё полотном.
— Ничего здесь не трогать, — бросила она в сторону двери, хотя Тарра ещё не было. — Ни колыбель, ни коробку, ни стену. Завтра вернусь.
Потом обернулась к Рейнару.
Он всё ещё стоял. Упрямый, горячий, тяжёлый, как сама эта проклятая крепость.
— Сядьте, — сказала она снова.
И, к её удивлению, на этот раз он подчинился сразу.
Просто взял единственный стул у стены и опустился на него. Медленнее, чем хотел показать. Тяжелее. С тем едва заметным выдохом, который вырывается у людей, долго державших боль на одной силе воли.
Вот теперь Алина испугалась по-настоящему.
Не паникой.
Той самой ясной врачебной тревогой, которая приходит, когда видишь: упрямство закончилось, началась физиология.
Тарр вернулся быстро. С горячей водой, полотнами, ножницами, бутылочкой резкого отвара и собственным очень нехорошим выражением лица.
— Освин божится, что это снимает боль и жар, — сказал он.
— Прекрасно. Если врёт, я волью это в него самого.
Она взяла бутылочку, понюхала. Терпко. Горько. На спиртовой основе. Не яд. Уже подарок.
— Пейте, — протянула она Рейнару.
Он взял. Выпил без спора. И это убедило её окончательно: ему действительно хуже, чем он показывает.
Когда он вернул пустую бутылочку, пальцы чуть дрогнули.
Совсем чуть-чуть.
Никто бы не заметил.
Она — да.
— Расстёгивайте до конца, — сказала Алина.
Тарр сделал ещё один шаг к двери.
— Я подожду снаружи.
— Нет, — отозвался Рейнар, не глядя на него. — Останьтесь.
Алина подняла бровь.
Он медленно перевёл на неё взгляд.
— Чтобы вы не решили, будто я упал в обморок от одного вашего приказа.
Она фыркнула.
— Поверьте, милорд, если вы упадёте в обморок, я это переживу.
— А я — вряд ли.
На один короткий миг в комнате стало легче.
Ровно до тех пор, пока она не разрезала рубаху у плеча.
Под тканью всё выглядело хуже, чем несколько секунд назад.
Потому что теперь стало видно глубже.
Рубец шёл от старой раны — широкой, почти звериной — и в одном месте уходил вниз в плотное воспалённое уплотнение. При нажатии Рейнар едва заметно сжал зубы.
Хорошо.
Значит, боль сильная. Значит, ещё не потерял чувствительность и не ушёл в опасную стадию окончательно.
— Здесь карман, — тихо сказала она Тарру. — Или уже собирается. Если не вскрыть, к утру будет хуже.
Капитан побледнел.
— Насколько хуже?
— Настолько, что ваш генерал перестанет быть вашим генералом, если продолжит геройствовать.
Рейнар поднял голову.
— Вы всегда так утешаете?
— Только тех, кто особенно старается умереть достойно.
Она вымыла руки, насколько это было возможно, натёрла их мылом до скрипа, потом велела Тарру подать лампу ближе.
Свет лёг на плечо Рейнара, на старый шрам, на тёмный жар кожи.
Он сидел, облокотившись левым предплечьем о колено, и смотрел на неё снизу вверх.
Слишком спокойно.
Слишком прямо.
— Что? — не выдержала она.
— Вы красивы, когда злитесь.
Пальцы у неё на мгновение замерли.
Тарр кашлянул так, будто подавился собственной честью.
Алина очень медленно подняла на Рейнара глаза.
— Если вы сейчас решили бредить вслух, милорд, предупреждаю: я всё равно вырежу вам воспаление.
Уголок его рта дрогнул.
— Значит, мне стоит быть осторожнее в комплиментах.
— Вам стоит молчать и дышать.
— Даже это вы хотите контролировать?
— С радостью.
И только после того, как слова уже прозвучали, она поняла, как именно это могло прозвучать.
Слишком поздно.
Потому что в глазах у него вспыхнуло что-то тёмное, очень живое, несмотря на жар и усталость.
— Вот как, — тихо сказал он.
— Не начинайте.
— Вы первая начали командовать.
Она уже собиралась ответить что-нибудь резкое, привычное, спасительное, когда под пальцами почувствовала, как воспалённый край рубца стал мягче в одном месте.
Гной.
Плохо.
Очень.
— Проклятье, — выдохнула Алина. — Придётся вскрывать.
Тарр побледнел окончательно.
— Здесь?
— А вы хотите везти его на парадный плац?
Рейнар не шелохнулся.
Только спросил, всё тем же ровным голосом:
— Сейчас?
— Сейчас. Иначе ночью у вас начнётся такой жар, что вы уже не будете выбирать, кто и где вас лечит.
Он помолчал.
Потом кивнул.
Коротко. Без спора. И это почему-то оказалось страшнее, чем любой приказ.
Потому что значило: он понял.
Понял по её лицу, что выбора нет.
Алина взяла ножницы. Потом остановилась.
Нет.
Слишком грубо.
— Игла, — сказала она. — И вино. Крепкое. Если есть.
— Есть, — быстро отозвался Тарр.
— И кусок чистой кожи или ремень. Ему придётся это зажать.
— Я не собираюсь кричать, — холодно сказал Рейнар.
— Меня не волнует ваша репутация перед капитаном. Меня волнует, чтобы вы не прикусили себе язык.
Тарр исчез за дверью быстрее, чем солдат при тревоге.
Они остались вдвоём.
И вдруг тишина в маленьком бывшем чулане стала совсем иной.
Лампа шипела. За окном гудел ветер. Где-то далеко по коридору стучали шаги, но здесь, внутри, будто осталось только двое — она, он и боль, которая уже не пряталась.
Алина подошла ближе.
Поставила ладонь ему на здоровое плечо, чтобы развернуть к свету.
Он не двинулся.
Только поднял голову.
И оказался так близко, что ей пришлось напомнить себе, зачем вообще она здесь.
— Смотрите на меня, — тихо сказала она.
— Это приказ врача?
— Да.
— Тогда, может быть, вы перестанете дышать так, будто сами боитесь.
