Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич

Елена добросовестно глянула и предсказуемо не обнаружила ничего подобного. Здесь были городской флаг со свинячьей головой, «самурайский» прапор, красиво постиранный, отбеленный и перешитый фейханскими швеями (Артиго настоял, что материя должна остаться прежней). Знамена цехов, которые вышли на защиту стен. И… все.

— Нет, — повернулась она к горцу.

— Именно, — вздохнул тот. — Войско то не королевское. И даже не графское. Неужто вон той полутысяче места не найдется, чтобы гадить по округе? Так зачем копать? Да и кому?

— А солдаты разве не копают?

Елена стала понемногу соображать, что все ее прежние знания о военных действиях пригодятся здесь точно так же, как навык спортивной рапиры в приснопамятном и позорном бою с Каем. А еще вновь испытала чувство безадресной обиды и неполноценности. Война была стержнем местной жизни, все, так или иначе, крутилось вокруг сражений и смерти. Но, кажется, юный Артиго знал о военном деле многократно больше, чем женщина из другого мира…

— Это же наемное войско, — с нескрываемой жалостью и окончательностью вымолвил горец так, будто фраза объясняла все загадки мироздания.

— Ясно, — пробормотала женщина, осознавая, что, судя по этому диалогу, их с Артиго общение станет куда менее односторонним. Она, получается, вообще ничего не знает о том как воюют на просторах Ойкумены. А если анабазис Несмешной армии продолжится, впереди будет немало боев, и куда серьезнее, чем потасовка за какую-нибудь паршивую деревеньку.

В первых отрядах противника была почти исключительно пехота — типичные оборванцы и бандиты, каковых Елена уже насмотрела в разнообразнейших ситуациях. Впрочем, надо признать, эти казались меньшими оборванцами. Относительно. Двигались они более-менее упорядоченно, при полном снаряжении и вооружении. Вели себя более-менее дисциплинированно, сразу грабить и жечь не бросались. Все время подходили новые и новые вражеские отряды. Елена думала, что горожане попробуют атаковать злодеев, дабы колотить их по частям, Во всяком случае, она сделала бы именно так, окажись полководцем. Но Свиноград ушел в глухую защиту. Что ж, местным виднее.

Из вражеского лагеря к воротам поскакал одинокий всадник, держа на вытянутой руке грязно-желтую тряпицу. Он был очень похож на главаря «живодеров» — снаряжение разнородное, без какого-либо намека на единый гарнитур, однако на уровне «довольно-таки неплохо». Этакая последняя ступенька перед настоящим жандармом.

— Стрелы не бросать! — скомандовал Метце, который уже поднялся на стену и наблюдал за происходящим, скрываясь за парапетом. — Оружие к небу!

Последнее, скорее всего, относилось к арбалетам. Ополченцы заинтересованно глядели на парламентера. Женщин и детей на стенах было как бы не поровну с мужчинами в цеховых шлемах. Жены и ребятня таскали мужьям-отцам еду, питье, разные мелочи, прямо на стенах чинили одежду, а то и просто общались. Во вражеском лагере, впрочем, творилось почти то же самое, с поправкой на то, что детей было немного, а женщины по большей части казались жуткими, грязными ведьмами, помесью самых низкопробных проституток и торговок. Елене также показалось, что каждого сколь-нибудь внушительно выглядящего бойца сопровождает по меньшей мере одна такая прости Пантократор, барышня. При этом основную работу по разворачиванию лагеря выполняли опять же «некомбатанты» — все те же дети с женщинами. Вот тебе и «слабый пол»…

Елена уже привыкла, что Лара и Мара, «кампфрау» Армии, тоже могли заткнуть за пояс многих мужчин по части хозяйственных забот. Да что там многих — почти всех. Но все-таки очень странно это было…

Всадник тем временем подскакал к воротам, осадил коня. Привстав на стременах, поглядел на башню. С такой дистанции можно было рассмотреть уже и лицо под шлемом без забрала. На лице том неожиданно отобразилось вполне искреннее удивление.

— Бьярн! — прокричал парламентер. — Это ты, что ли, старый залупочес⁈ А говорили, ты сдох!

Марьядек заперхал, стараясь выдать сдавленный смех за неожиданный кашель. Бьярн пошевелил длинными и вислыми усами, постучал брусочком по клинку, словно желая отряхнуть пыль с металла. И лишь после закричал так же громко, но с некой ленцой, не обращая ни малейшего внимания на горожан, коих все это заинтересовало до невероятия:

— Хрюкнешь еще раз, образина, спущусь и пришибу! Тогда увидишь, кто сдох, а кто не очень.

— Да ладно, старина! — махнул тряпкой всадник, достаточно миролюбиво. — Чего ругаешься то? Ты же на деревне первый…

Он закрутил руками, изображая пальцами в чешуйчатых перчатках разные фигуры. наверное слов не хватало. Фигуры казались противными и непристойными. На стенах неприкрыто заржали. Бьярн пожал плечами, одно из которых было ощутимо выше другого.

— Это когда было! — сообщил искупитель. — Я нынче божий человек. Блюду заветы и веду высоконравственный образ жизни.

— А, ну да, — согласился посланник, он растерялся, не привычный к столь изящным оборотам. — Но все болтали, вроде как порубленный ты к хренам. Закусился за профит с Риксано да и помер.

— Казен, я похож на мертвеца? — резонно спросил Бьярн.

— Знаешь, есть немного, — честно признался конный. — Ты и раньше-то красавцем не был, а теперь как из могилы выполз.

— Господь поднял, — коротко проинформировал Бьярн.

— Ну, это да… Он может, — вновь вынужден был согласиться названный Казеном. — А Риксано тогда как же?

— Сдох. Жил как падаль и сдох так же.

Всадник, должно быть, хотел в замешательстве почесать затылок, но в итоге поскрипел железной перчаткой по шлему.

— Слушай! — сказал, в конце концов, парламентер. — А ты что, за свинодеров теперь?

— Ага.

— И как у них? Платят нормально?

В голосе конного прозвучал неприкрытый интерес.

— Я не за деньги, — пожал плечами Бьярн. — Я за правду. Но платят хорошо.

— Ого… — протянул Казен. — Ну, ладно, чего уж теперь… За правду так за правду. Правда — это дело хорошее. Но я скажу братве, что ты живой, она порадуется.

— Пусть радуется, — великодушно позволил Бьярн. — Я помолюсь за них. Ибо сказано, что жестокосердие, воинское любопрение, попрание милосердия и лишение жизни творения Божьего презренным железом суть грехи превеликие! И не видать братве Царствия Божьего в посмертии. Отвечаю, я там был и сам видел! Так что время им покаяться.

— Ой, брат, плохи твои дела! — ужаснулся парламентер.

— Не жалуюсь, — отрезал Бьярн. — И не брат ты мне! Потому что людей убивать за деньги плохо и глупо. И по трем ступенькам их водить — тоже.

— Как скажешь, — согласился парламентер, глядя на великана с искренней жалостью. — Ну, ладно, мы тогда на закате подъедем? Тут у барона дело и предъява городу, надо бы сесть и грамотками помериться, у кого длиннее. Чтоб затолковаться не у вас, и не у нас, а посередке… мнэ-э-э…

— На нейтральной территории, — подсказал Бьярн.

— Во! Да, оно самое. Так что вы не буяньте и стрелами не бросайтесь, когда мы подскачем. Наш полковник, ваш «знаменосец», наш барон, ваш советник, попы с честными клятвами и все такое. Может, разойдемся еще без кровищи.

— Передам, — пообещал искупитель.

— Ладно, я тогда к своим… — Казен развернул коня и, спохватившись, крикнул. — А тебе платят то сколько?

— Десять золотых за «боевой» день.

— Врешь, падла!!! — от всей души вырвалось у посланника. — Десятку никому не платят!

— Ты че, остолбень, пасть бескостная, честному слову ровного братана не веришь? — невозмутимо ответствовал искупитель и немедленно же рыкнул с такой силой, что даже конь чуть присел. — Я Бьярн, вашу мать! Кто скажет, что я таких денег не стою!!?

Он звучно плюнул в сторону лагеря и закончил мысль:

— Чтоб я сдох, если вру! Десять золотых и ни монетой меньше! У города много!

Слова у Казена закончились, остались только гримасы и жесты. С их помощью он выразил всю глубину обуревавших посланника мыслей и чувств, затем поскакал обратно.

— А ничего, что… — Елена умолкла, внимательно глядя в спину скачущего парламентера.