Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич

— Ничего, — скупо улыбнулся Бьярн в обвислые усы.

— Это не грех? — еще тише спросила женщина. Марьядек спрашивать не стал, очень старательно глядя в противоположную сторону

— Ну… все мы сдохнем когда-нибудь, — пробасил искупитель. — По воле Божьей. А соврать лжецу и подонку — грех, но грех, надеюсь, умеренный.

— Ну, как-то все-таки… — Елена умолкла, подумав, что в сложившихся обстоятельствах не ей судить божьего слугу.

— Хель, это Казен «Три ступеньки», — очень серьезно, уже без тени прежней иронии вымолвил Бьярн. — А знаешь, откуда пошло сие занимательное прозвище?

— Догадываюсь, — поджала губы лекарка из тюрьмы Мильвесса. — Три ступени на виселицу?

— Верно, — кивнул рыцарь. — Очень любит вешать женщин. Но это потом.

В первое мгновение лекарка не поняла, что это за «потом». Когда поняла, стиснула кулаки до боли в суставах.

— И я так думаю, соврать этакой гниде ради чего-то хорошего — грех, который Пантократор может чуточку и простить, — предположил вслух Бьярн. — Пусть думают, что город купается в золоте и тут за стенами сплошные бронелобы в железе по макушку. Может, удастся перекупить.

Искупитель прижал к сердцу перекрестие меча и закатил глаза, наверное, молясь про себя.

— А цирк то продолжается, — вполголоса сообщил Марьядек, показывая на Дьедонне, который вылез на площадку «заплатки» ближе к соседней башне — «баронскому уду». Наверное, подниматься на собственно башню Кост не рискнул, потому что был похмелен и багрово-черен, как свекла.

Рыцарь раскаявшийся и рыцарь действующий друг друга взаимно не любили и очень плохо переносили, но старались как бы не замечать, понимая, что если дойдет до конфронтации легендарных особ, то чья возьмет — вопрос открытый и неоднозначный. При этом оба потихоньку соперничали. Если Дьедонне организовывал дебош и драку, Бьярн через день-два непременно устраивал яркую проповедь о грехах и достойной жизни. Когда барон адово сквернословил, искупитель становился подчеркнуто вежлив и постным голосом толкал речи о том, что не видать счастья в посмертии бранящемуся.

Кажется, видя столь яркий перфоманс Бьярна, Кост не утерпел. За ним торопился оруженосец-студент.

Забравшись на стену, Дьедонне влез на бруствер, перевел дух, громко, протяжно рыгнул. Покачал бычьей головой, вздохнул так, будто налетел порыв сильного ветра.

— Подержи-ка, — он протянул меч скубенту и, не чинясь, стал развязывать гульфик. Гульфик был красивый, трехцветный, и крепился к штанинам на десятке шнурков. Все их Барон кропотливо и последовательно распутывал опухшими от пьянства пальцами без колец.

А если приспичит? — подумала рыжеволосая, увлеченная зрелищем, которое поражало сразу и глупой неуместностью, и неожиданностью.

Нет, в самом деле, а если прижмет, что тогда?..

Барон справился со всеми завязками, откинул цветной клапан. С поправкой на фоновый шум города и округи можно сказать, что наступила гробовая тишина. И обороняющиеся, и осаждающие внимательно следили за Дьедонне. Кост, по прежнему не торопясь, очень обстоятельно разворошил портки. Извлек. Послышалось шумное журчание, как из сточной трубы в ливень. Барон зажмурился от удовольствия, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Он им что, радугу показать хочет? — пробормотал Бьярн.

— А не отстрелят? — тихонько спросила лекарка. У злодеев хватало и луков, и арбалетов, а барон находился в пределах досягаемости метального оружия.

— Не должны бы, — рассудил Марьядек. — Пока что время ругаться и оскорблять друг друга. Вот потом да, этак за щитом только развлекаться.

Журчание все продолжалось. Кост удовлетворенно вздыхал. Скубент маялся, переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди длинный граненый лом обеими руками. Кто-то на стене предложил пари — он прочтет молитву, а «толстый» еще не закончит, когда прозвучит завершающее «… и благослови нас испытаниями». Спор был немедленно принят. За стеной реагировали точно так же.

— Матерый человечище, — донеслось с нижнего яруса.

Наконец закончилось. Барон с блаженной физиономией откинул голову, отряхнул и помахал из стороны в сторону, наслаждаясь тем, как освежает ветерок и согревает теплое солнышко. Затем действия начали развиваться в обратном порядке — накинуть гульфик, завязать шнурки, которых не стало меньше. На стене оживленно заспорили, какую каплю в контексте заключенных пари можно считать последней, со стороны осаждающих заорали: «Ссыкун!», «Че так слабо то⁈», «А у моего то мужика побольше будет!» и прочие оригинальные комментарии.

Барон с великолепным пренебрежением игнорировал хамскую критику и, не торопясь, завершил сложную шнуровочную операцию. Оба лагеря замерли вновь, чувствуя, что эта история еще далека от финала. Так и вышло. Кост высморкался, глянул поистине императорским взглядом на пейзаж и выдал чудовищный по громкости вопль:

— БЫЫЫЫЫЫЫДЛЫЫЫЫЫЫЫ!!!

Эхо разбежалось от стены, мимо башен, ушло далее. Кост повернул голову и прижал мощную ладонь к уху, расплющенному и перебитому в блин. Вслушался в эхо и, убедившись в правильной акустике, кивнул сам себе, удовлетворенно хмыкнув.

Елена затаила дыхание, понимая, что настало время отверзнуть уши и внимать. В голове отчего скользнула мысль: «Как атомоход в полярном тумане»

— Ублюдки!!! — проревел Дьедонне, как труба судного дня. — Вы все наемная ссыкливая дрянь без чести! Свинячье дерьмо, мать вашу!!! Гнилые последыши чумной крысы! Что, дурни, безпелюхи, межеумки! Вы решили трахнуть этот поганый городишко?!! Так я здесь нынче меч держу, и вы решили трахнуть меня, барона Коста Дьедонне!!! Хотите на меня лезть, буни засранные, мать вашу, шлынды, ездовы печные?!!

— О, Двое, — прошептал Марьядек, поднимая к низкой крыше «нужника» сразу две «козы» — обеими руками.

— Ну, идите сюда, дрочилы сухливые!!! — предложил Кост без тени куртуазности, зато с эпической выразительностью. — Попробуйте меня трахнуть, это я вам присуну до щелчка, ублюдки, мимозыри, пятигузы, мордофили!!! Чтоб вы сдохли, чтоб от вас матери отвернулись, чтоб отцы отреклись, чтоб вас разорвало, чтоб несло с обеих сторон кровью, гноем и желчью!!!

— Умеет, сволочь, — с неприкрытой завистью проскрипел Бьярн.

— Говны свинячьи!!! — нечеловеческий вой Дьедонне разносился, вселяя ужас и восхищение. — Жлобы коростные, глуподыры, дерьмовые падлы, рылья захухряные!!!

Барон захрипел, поколотил себя в грудь, как выпущенная из ада горилла. Он выхватил у скубента меч и, потрясая оружием, перешел от общих пожеланий к более конкретным и адресным обещаниям.

— Кто здесь самый четкий и дерзкий?!! Кто думает, что хер у него тверже моего? Выходите, падлы гнойные, хоть пешим, хоть конным! Сойдемся прямо под стеной! Я завалю вас начистяк и отдеру ваши дохлые трупы! Потому что я, бляди, Кост Дьедонне, и я графов на королевском ристалище ронял, как быков тряпичных! А потом я трахну вас еще раз, трахну ваших жен, и ваших шлюх, ваших детей, слуг и траханых маркитанток!!!

Барон закончил. Довольно икнул, озирая вражескую армию поистине орлиным взглядом. Когда могучий человечище пошел обратно к лестнице, казалось, выдохнули все по обе стороны городской стены. Потому что слушать это великолепие можно было только затаив дыхание. Раздались аплодисменты и вопли одобрения.

Барона в Свинограде, мягко говоря, не любили, но великий спич наверняка обнулил все претензии, «перезапустив» отношения Дьедонне и Дре-Фейхана. Также Елена была уверена, что сегодня и еще сколько-то дней в будущем Кост: а) не ляжет трезвым, б) ни разу не откроет ради этого кошель, пользуясь щедростью благодарных горожан

— Да… — протянул Бьярн, шмыгнув переломанным носом и пригладив одной рукой длинные белые пряди на голове. В другой он по-прежнему держал заточенный до звона меч. — Да… Вот думается мне, что будет осада эта или очень страшной, или очень… смешной.

— Лучше бы второе, — глубокомысленно вставил Марьядек. — Но будет как всегда. Наверное. Сначала очень весело. Потом очень страшно.