Егерь. Черная Луна (СИ) - Скиба Николай

А потом ещё один удар.

И ещё один.

Отец бил молча, методично, без злости — так бьют, когда учат, а не когда наказывают. Его лицо оставалось спокойным, даже равнодушным.

Раннер пытался прикрыться руками, хрипел от боли, а где-то рядом Уголёк всё ещё скулил, не понимая, почему его мальчик лежит на земле и не встаёт.

— Ты, — сказал отец наконец, когда Раннер лежал в пыли и соломе, свернувшись и прикрывая голову руками, — никогда. Не будешь. Любить. Зверя.

Каждое слово сопровождалось ударом ноги в рёбра. Не слишком сильным — отец знал меру. Достаточно, чтобы было больно, но не настолько, чтобы сломать что-то важное.

— Зверь — это инструмент. Оружие. Средство для победы. Ты понял?

Раннер всхлипнул и кивнул, ощущая во рту привкус крови.

— Не слышу.

— П-понял… — прохрипел он.

Отец наклонился, схватил его за волосы и поднял голову, заставляя смотреть себе в глаза. У отца были холодные серые глаза, как у мёртвой рыбы.

— Если я ещё раз увижу, что ты относишься к питомцу как к другу, — он говорил тихо, почти ласково, и от этого спокойствия по спине Раннера побежали мурашки, — я убью зверя у тебя на глазах. Медленно. А потом сломаю тебе обе руки. Ты понял?

Раннер понял. О, как же он понял.

Уголька забрали на следующий день. Отец продал его кому-то на рынке, даже не сказав куда. Щенок скулил, когда его уводили, и оборачивался, ища глазами Раннера. Мальчик стоял у окна и смотрел, как его единственный друг исчезает за поворотом улицы. Он не плакал — не посмел.

Только лежал потом ночью в кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как что-то внутри него медленно затвердевает, покрываясь коркой, как молоко на морозе.

Это был первый урок. Самый важный.

Но потом уроков было слишком много.

Каждый раз, когда отец замечал, что Раннер слишком долго смотрит на питомца, слишком мягко с ним разговаривает, слишком осторожно касается — следовало наказание. Иногда быстрые, безжалостные побои. С расчётом на то, чтобы оставить синяки там, где их не видно. Иногда что-то хуже — голод или работа в конюшне до изнеможения, например. Парень уже и не помнил всех видов наказаний — слишком уж много их было.

Шрам под ключицей появился, когда Раннеру было девять. Он нашёл во дворе раненую птицу — не питомца, просто дикую птицу со сломанным крылом — и спрятал её в сарае. Две недели выхаживал тайком, приносил воду и крошки хлеба, украденные с кухни. Птица начала поправляться, уже пыталась расправить крыло, и Раннер думал, что скоро она улетит. Он даже придумал ей имя — Перо.

Отец нашёл их в субботу утром. Вошёл в сарай и увидел Раннера, который сидел на корточках перед деревянным ящиком, где лежала птица, и шептал ей что-то успокаивающее.

Раскалённый прут из очага оставил ожог в форме полумесяца, который болел три недели. Раннер помнил запах своей палёной плоти и то, как отец держал его за плечо железной хваткой, не давая дёрнуться.

Птице отец свернул шею у него на глазах — одним коротким движением, даже не глядя на сына. Маленькое тельце дёрнулось и затихло.

— Жалость — это слабость, — сказал он, бросая тушку в угол сарая. — Слабость убивает на арене. Ты хочешь умереть?

Раннер не хотел умереть. Поэтому он научился не чувствовать.

Научился смотреть на зверей как на инструменты. Отдавать команды холодным голосом, без интонации. Научился не замечать, как питомец ищет его взгляда, как тянется носом к руке, как виляет хвостом в надежде на ласку. Научился убивать на арене — чисто, быстро, без сожалений. Зрители любили это, кричали его имя, бросали цветы и монеты.

И научился улыбаться.

Широкая, обаятельная улыбка появилась сама собой — защитный механизм, маска, которая скрывала всё, что творилось внутри.

Отец бил — Раннер улыбался.

Мать смотрела холодными глазами и говорила, что он позорит семью своей мягкотелостью — Раннер улыбался.

Толпа на арене ревела, требуя крови — Раннер улыбался и давал им кровь, щедро, от души.

К шестнадцати годам улыбка приросла к лицу так крепко, что он сам не помнил, как выглядит без неё. В зеркале он видел только её белые зубы, приподнятые уголки губ, глаза, которые смеялись по привычке.

Потом, когда ему было семнадцать, в его жизни появилась Кира. Луч солнца в тёмной комнате.

Дочь торговца зверями с соседней улицы. Тёмные волосы, заплетённые в длинную косу, смешливые карие глаза и привычка говорить то, что думает, не заботясь о последствиях. В ней было что-то живое и непокорное. То, что заставляло обернуться и посмотреть ещё раз. Она была единственным человеком, который смотрел сквозь улыбку Раннера и видел то, что за ней пряталось.

— Ты несчастный, — сказала она ему однажды, когда они сидели на крыше её дома и смотрели на закат. Солнце садилось за городские крыши, окрашивая небо в оттенки красного и золотого. — Улыбаешься без устали, а глаза мёртвые. Мне страшно за тебя.

Раннер хотел рассмеяться, отшутиться, перевести разговор на что-то безопасное — всё, чему научился за годы. Но почему-то не смог. Слова застряли в горле.

— Да, — сказал он тихо. — Наверное, несчастный.

Кира взяла его за руку. Молча, без лишних слов и жалости, которую он так ненавидел. Её пальцы были тёплыми и мозолистыми от работы с животными. И Раннер впервые за много лет почувствовал что-то, кроме пустоты.

Они встречались тайком — отец не одобрил бы, Раннер это знал.

Урывками, по ночам, когда весь дом спал.

Забирались на крышу, или гуляли по пустым улицам, или сидели в её отцовом сарае среди клеток со зверями. Кира рассказывала ему о своих питомцах — она помогала отцу на ферме и знала каждого зверя по имени и повадкам. Говорила о них с такой любовью, что Раннеру становилось физически больно слушать — как от незаживающей раны.

— Ты мог бы быть другим, — сказала она однажды, глядя на него в лунном свете. — Ты ведь не такой на самом деле, правда?

Раннеру хотелось ей верить.

У Киры был питомец — молодой огненный лев, которого она вырастила из крошечного львёнка. Инферно. Она назвала его так, потому что грива горела ярче всех львов, которых она видела. И потому что он был упрямым, как настоящий пожар — если вцепится во что-то, не отпустит, пока не сгорит дотла.

Лев обожал её. Ходил за ней по пятам, спал у двери, рычал на любого, кто подходил слишком близко. Раннера он сначала не принял — скалился, прижимал уши, не давал приблизиться к хозяйке. Но Кира была терпеливой.

— Он просто ревнует, — смеялась она, когда лев в очередной раз вставал между ними стеной из золотой гривы и мускулов. — Дай ему время. Он поймёт, что ты не враг.

Через три месяца Раннер заметил первые чёрные вены на её запястьях.

Кира прятала их под длинными рукавами, под браслетами, под смехом и шутками. Но однажды рукав задрался, и он увидел — тонкая паутина тёмных линий, расползающаяся под кожей.

— Это ничего, — сказала она, когда поймала его взгляд. — Просто устала немного.

— Мне страшно за тебя, Кира.

— Всё нормально.

Раннер знал, что такое чёрная кровь. Медленная и неумолимая болезнь без лекарства. Тело отравляет само себя, и никакие лекари и зелья не могут остановить этот яд.

Проклятый Раскол…

Он не хотел верить. Убеждал себя, что ошибся, или свет был плохой, а может показалось? Но вены ползли выше — к локтям, к плечам и шее. Кира всё чаще уставала, всё реже смеялась, всё больше времени проводила в кровати, пока Инферно лежал у её ног и скулил, не понимая, что происходит с хозяйкой.

Раннер искал лекарей. Тратил всё, что выигрывал на арене, на шарлатанов и знахарей, которые обещали чудо и не давали ничего. Он готов был отдать что угодно, но никто не мог помочь.

Чёрная кровь не торгуется. Это уже гораздо позже появится зелье, которое замедляет, но всё же не лечит болезнь.

Последние недели Кира почти не вставала. Чёрные вены добрались до лица, обвили скулы и подползли к глазам. Она похудела так, что сквозь кожу проступали кости, и голос её стал очень-очень тихим.