Егерь. Черная Луна (СИ) - Скиба Николай

ВОЖАК! ПРОСНИСЬ! СЕЙЧАС ЖЕ!

Я открыл глаза.

Тёмная комната. Лунный свет косой полосой по полу. Окно распахнуто — я точно запирал его, задвижка тугая, проверял перед сном.

Афина лежала у двери, свернувшись кольцом, и спала. Бока мерно вздымались, уши прижаты к голове, ни малейшего признака тревоги. Четырёхметровая тигрица с чутьём, способным уловить мышь за три стены, спала, как младенец.

Потому что для неё в комнате никого не было.

Я почувствовал его раньше, чем увидел. Запаха не было. Тишина стояла такая, что я слышал собственный пульс.

Пустота.

Дыра в воздухе у изножья кровати, место, где должен быть воздух, пыль, лунный свет — а вместо этого ничего. Как слепое пятно на сетчатке, которое мозг обычно заполняет выдумкой, но сейчас не успел.

Огромная фигура не двигалась. Знакомый балахон. Бритый череп, впалые щёки — он стоял над моей кроватью с закрытыми глазами. Тот самый монах с арены.

Его руки были сложены перед грудью. В пальцах — деревянные чётки. Он медленно и беззвучно перебирал их, и я понял, что он делал это всё время, пока стоял надо мной.

От него не шло ничего. Ни агрессии, ни намерения, ни тепла, ни запаха.

Чистая, натренированная до совершенства пустота.

Вот почему Афина спит.

Вот почему Старик в ядре молчит.

Мой горностай лежал сбоку от меня и крепко, неестественно спал, словно монах что-то сделал с ним. И с Афиной тоже?

Убийца сам и есть техника, голое тело и пустой разум, отточенные до состояния, в котором мир перестаёт его замечать.

И только моя верная Альфа, сидящая в ядре и связанная со мной самой сутью — пробилась. С трудом, но пробилась.

Монах открыл глаза.

Я дёрнулся, но чётки уже были у моего горла.

Движение оказалось таким быстрым, что несмотря на всю мою закалку и реакцию, я даже не увидел его.

Тело монаха просто перетекло из одного положения в другое, как вода, и деревянные бусины захлестнули шею. Петля затянулась.

Дерево впилось в кожу, перекрывая воздух, и монах с силой, но без рывка, потянул на себя. Он чёртов профессионал.

Я едва успел просунуть пальцы под бусины. Дерево было гладким и скользким от пота, пальцы соскальзывали, в горле хрипело, и перед глазами уже плыли красные пятна.

Было и ещё кое-что. Едва чётки коснулись меня, какой-то магический эффект полностью заблокировал ядро.

Афина спала.

А я не мог вызвать стаю и…

Умирал.

Глава 10

Вино было дрянным — кислым, тёплым и отдавало уксусом. Раннер пил его прямо из горла, шагая по тёмным улочкам Оплота Ветров, и капли стекали по подбородку на золотую тунику, оставляя тёмные пятна размером с монету.

Плевать. На тунику плевать. На вино плевать. На всё плевать.

Он споткнулся о выбоину в мостовой, чуть не упал, выровнялся и пошёл дальше. Подошвы сапог неровно стучали по камням — то громче, то тише, в зависимости от того, куда заносило. Ноги несли сами — он давно уже не выбирал направление, просто шёл, и город расступался перед ним пустыми переулками, закрытыми лавками и тёмными окнами. Ночь была тёплой, безветренной, и луна висела над крышами, как огромный мутный глаз, наблюдающий за его шатким путём по спящим улицам.

В воздухе висели запахи — остывший пепел из труб, сырость от каменных стен, кислый дух мусорных куч и… кровь. В Оплоте Ветров всегда пахло кровью — турнир делал своё дело.

Алкоголь не помогал. Обычно помогал — размывал края, приглушал голоса, позволял улыбаться и жить дальше. А сегодня не работал. Сегодня развязывал узлы, которые Раннер затягивал годами, и из темноты памяти лезло то, что он туда запихнул и засыпал сверху смехом, победами, девицами и рёвом трибун.

Страшно за тебя.

Голос ядозуба звучал в голове снова и снова, как заевшая пластинка. Спокойный такой, ровный, без издёвки. Лучше было бы, если бы издевался — тогда можно было бы разозлиться, врезать, да забыть ублюдка. А он просто сказал и ушёл, оставив эти слова тлеть в груди, как угольки. И Раннер стоял на арене под рёв тысяч глоток и не понимал, почему у него так холодно внутри.

Он сделал ещё глоток и поморщился. Вино заканчивалось, горло садилось, а в голове всё равно было ясно. Проклятье.

Страшно за тебя.

Что этот щенок о нём знает? Что он вообще понимает в жизни, этот зверолов с тигрицей, который смотрит на мир так, будто всё ещё верит в какую-то справедливость? В какое-то партнёрство между человеком и зверем? В то, что можно пройти турнир, никого не убивая? В то, что звери — не инструменты, а… что? Друзья?

— Пф, идиот… — вырвалось у него.

Раннер остановился посреди улицы и запрокинул голову. Луна плыла в дымке, окружённая редкими звёздами, и казалось, что она наблюдает за ним с жалостью. Парень вспомнил байки о «Чёрной Луне» и громко рассмеялся.

Он всегда ненавидел жалость.

Блондин провёл пальцами по шраму под левой ключицей. Тонкая белая полоса, почти незаметная под тканью туники, но всё ещё болезненно чувствительная к прикосновению. Отец оставил её, когда Раннеру было девять. Раскалённым прутом — чтобы мальчик запомнил урок на всю жизнь.

Раннер запомнил. До последней секунды боли.

В доме, где он вырос, не было места для слабости. Стены были голыми — никаких картин, никаких украшений, только трофеи с арен: когти, клыки, чучела побеждённых зверей. Отец говорил, что так правильно. Чтобы сын помнил, чем живёт их семья.

Отец был звероловом — из тех, настоящих, старой школы, которые выходили на арену ещё до того, как турниры стали развлечением для толпы.

Крупный мужчина с жёсткими глазами и руками, покрытыми шрамами от когтей и клыков. Он никогда не повышал голос — это было не нужно. Он умел причинять боль тихо и методично. Мать тоже была из семьи бойцов — двоюродная сестра какого-то чемпиона, имя которого Раннер так и не запомнил. Худая женщина с волосами цвета пепла и взглядом, который мог заморозить кипяток. Они оба считали, что воспитывают сына правильно.

Готовят его к жизни.

К арене. К тому, чем он должен стать.

Первого питомца Раннеру дали в семь лет.

Угольный волчонок — чёрный комочек с неуклюжими лапами, неумелый, с милыми ушками и хвостом, который бил по всему вокруг, когда щенок радовался. А радовался он часто и искренне, потому что мир для него был новым и интересным, полным запахов и звуков, и маленький Раннер казался ему лучшим другом на свете.

Раннер назвал его Угольком — детская фантазия не придумала ничего другого. Кормил с рук кусочками мяса, прятал под одеялом по ночам, когда за окном завывал ветер, учил простым командам. Уголёк смотрел на него с такой преданностью, что у мальчика сжималось сердце — тёплое, щемящее чувство, которое он тогда ещё не умел называть любовью, но которое грело лучше любого очага.

Щенок засыпал у него на груди, и Раннер слушал, как бьётся маленькое сердце, быстро-быстро, как крылья птицы. Гладил мягкую шерсть и шептал всякие глупости: что завтра они будут играть во дворе, что он научит Уголька быстро понимать его жесты, что они никогда не расстанутся.

Позже отец увидел их вместе.

Раннер сидел во дворе на охапке соломы, и Уголёк лежал у него на коленях, свернувшись клубком, доверчиво подставляя розовый живот для поглаживания. Мальчик гладил его по чёрной шерсти и что-то тихо напевал — глупую детскую песенку про солнце и облака, которую слышал от кухарки.

Щенок сопел во сне, изредка подёргивая лапой, видя какой-то собачий сон. Раннер улыбался — настоящей улыбкой, не той, которая появится позже. Он не слышал, как отец подошёл сзади. Не видел его лица, когда тот остановился в двух шагах.

Первый резкий удар пришёлся в затылок.

Раннер полетел на землю, солома разлетелась в стороны, Уголёк с визгом отскочил к забору, прижал уши и заскулил от страха. Мальчик попытался встать, не понимая, что происходит — второй удар сбил его обратно.