Вторая жизнь доктора Анны (СИ) - Гуда Хелен

– Мистер Дорн чувствует себя стабильно, насколько это возможно при его состоянии, – ответила я, стараясь говорить ровным, спокойным голосом. – Я делаю все возможное, чтобы облегчить его страдания и обеспечить ему достойный уход.

– Облегчить страдания?! – Армстронг презрительно фыркнул, его губы скривились в отвратительной гримасе. – Кому нужны его страдания? Он должен был умереть еще неделю назад. Ты тратишь на него свои силы, драгоценное время и ресурсы, вместо того чтобы заниматься чем-то полезным, приносящим пользу госпиталю.

– Мистер Дорн – мой пациент, доктор Армстронг, и я буду заботиться о нем, пока он находится под моей опекой, – твердо ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Вы же сами меня приставили к нему сиделкой, – я не понимала странного поведения главного врача. Покосилась на спящего Эдварда, опасаясь, что тот проснется и услышит слова этого изверга. – Это моя работа.

– Твоя работа – делать то, что я тебе приказываю! – заорал он, приближаясь ко мне вплотную, его лицо исказилось от злобы. – А я говорю тебе: забудь об этом смертнике. Он гниет за казенный счет, отравляя воздух. Дай ему хорошую дозу снотворного, чтоб наверняка, и пусть он, наконец, уснет вечным сном! Ты меня поняла?

Я отшатнулась от него, потрясенная его откровенным цинизмом и жестокостью. Он – врач, клявшийся спасать жизни, – приказывает мне убить пациента.

– Я не буду этого делать, – прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Я не убийца.

– Тогда ты идиотка. Бестолковая и наивная дура! – выплюнул он, словно я была последней грязью. – Ты занимаешь место того, кто действительно хочет работать и приносить пользу.

С этими словами он развернулся как ужаленный, хлопнул дверью так, что содрогнулись стены, и выбежал из палаты, оставив меня в полном смятении и унижении. Я чувствовала, как слезы душат меня изнутри, колючим комком застревая в горле. Я действительно идиотка? Так ли это? Может быть, Армстронг прав? Может быть, мне действительно стоит бросить все, бежать отсюда без оглядки, пока еще не поздно, пока я сама не превратилась в такую же бесчувственную и безжалостную тварь, как этот Армстронг? Но что тогда будет с Антонио?

Обессиленная, я вернулась к кровати мистера Дорна. Ноги предательски дрожали, и я едва не упала. Больше не в силах сдерживать свои эмоции, я разрыдалась, как маленькая девочка. Слезы текли по моим щекам, обжигая кожу, душили меня, не давая дышать. Я опустилась на стул рядом с ним, закрыла лицо руками и просто разразилась рыданиями, заглушая их ладонями, боясь потревожить Эдварда.

– Анна? – вдруг услышала я тихий хриплый голос, пробивающийся сквозь сдавленные всхлипы.

Я вздрогнула, словно меня застали за чем-то непристойным, и резко подняла голову. Мистер Дорн смотрел на меня со страданием, его глаза были наполнены тревогой и искренним сочувствием. Его взгляд проникал мне в самое сердце.

– Что случилось? Почему ты плачешь? – тихо спросил он. – Почему ты так страдаешь? Может быть, тебе стоит бросить эту работу? Это не место для тебя. Что заставляет тебя оставаться здесь? Здесь плохое место, опасное, поверь мне…

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони и попыталась натянуто улыбнуться ему, скрыть свою боль и отчаяние.

– Все в порядке, Эдвард, – сказала я дрожащим, словно сломанным голосом. – Просто немного устала. Это был тяжелый день.

Но он не поверил мне. Его проницательный взгляд видел меня насквозь.

– Ты не выглядишь уставшей, – тихо, но твердо сказал он. – Ты выглядишь несчастной, сломленной. Расскажи мне, что тебя беспокоит, Анна. Позволь мне разделить твою ношу.

Я колебалась, не зная, стоит ли открывать свою душу перед незнакомым человеком, тем более перед человеком, который сам так нуждается в помощи. Но его добрый, участливый и сочувствующий взгляд притягивал меня, призвал меня к откровенности. Да и мы очень сблизились за последнее время. И прежде чем я успела осознать, что делаю, слова сами сорвались с моих губ, как прорвавшая плотину река.

– Я не из этого мира, Эдвард, – прошептала я, чувствуя, как ком в горле становится все больше. – Я попала сюда случайно, против своей воли, из другого времени, из другого места… И… и у меня был сын. Он был самым дорогим, что у меня было. Он был похож на …Антонио. Он сирота. И я уверена, что именно Армстронг повинен в смерти его родителей или, по крайней мере, как-то способствовал этому. Я должна быть рядом с ним. Оберегать его. Только ради этого я готова терпеть все эти унижения, все эти издевательства.

Я замолчала, тяжело дыша, ожидая его реакции. Но мистер Дорн молчал, лишь внимательно смотрел на меня, не перебивая, не осуждая.

– Он так похож на моего сына… – повторила я, чувствуя, как новые слезы начинают течь по моим щекам. – Я готова на все, абсолютно на все, только чтобы быть рядом с ним, заботиться о нем и уберечь его от всего зла, что творится в этом мире. Вы даже не представляете, как мне трудно…

В порыве отчаяния я рассказала ему обо всем, что у меня на душе: о своей беспомощности, о своей безысходности, о своей неспособности обеспечить мальчику достойную жизнь, о своем страхе перед Армстронгом.

– Я не смогу усыновить его, – прошептала я, чувствуя, как надежда покидает меня. – У меня ничего нет, понимаете? Ни денег, ни дома, ни связей, ни положения в обществе. Я не смогу дать ему всего того, что ему необходимо. А по закону Армстронг – его опекун. Он может делать с ним все, что захочет, распоряжаться его судьбой. Поэтому я буду мириться с любыми издевательствами этого мерзавца, с любыми унижениями. Только бы оставаться здесь, рядом с Антонио, иметь возможность видеть его, слышать его голос, чувствовать его тепло.

Я закончила свой исповедь, чувствуя себя совершенно опустошенной, словно из меня выкачали все силы.

Исповедь сорвалась с моих губ неконтролируемым потоком. После нее в палате повисла странная звенящая тишина. Я боялась поднять глаза на Эдварда, ожидая увидеть в них жалость или, что еще хуже, отторжение. Но когда, наконец, решилась взглянуть на него, увидела лишь сочувствие и какое-то глубокое понимание, словно он и сам когда-то пережил нечто подобное. Я почувствовала необыкновенное облегчение, словно тяжелый, давящий груз, который я таскала на себе столько времени, наконец-то отпустил меня. В тот момент между нами возникла тонкая невидимая нить связи, доверия и какой-то… интимности, что ли.

На следующее утро, когда я вернулась в палату к Эдварду после утренней планерки, а если точнее, взбучки, которую нам устраивала главная сестра, его обычно бледное лицо казалось чуть более оживленным, а в глазах появился огонек. На его тумбочке лежала стопка писем, ждущих ответа.

– Анна, – тихо произнес он, стараясь говорить четко, но в его голосе все еще чувствовалась слабость, – не могли бы вы оказать мне небольшую услугу? Мне необходимо ответить на эти письма, не могли бы вы принести все необходимое?

Конечно, я не могла ему отказать. Я поспешила в сестринскую, принесла оттуда перья, чернила, гербовую и промокательную бумагу.

– И еще, мисс Анна, – добавил он, одарив меня своей фирменной, чуть печальной улыбкой, от которой у меня почему-то всегда теплело на душе, – не могли бы вы сорвать немного цветов в саду? В моей палате так уныло, хотелось бы хоть немного красок и аромата.

Я прекрасно понимала, что это лишь предлог, чтобы отправить меня из палаты и получить возможность спокойно написать письма, не чувствуя моей навязчивой компании. Он был слишком деликатен и тактичен, чтобы просить меня об этом открыто, боялся обидеть или задеть мои чувства. Эта скрытая вежливость и стремление не причинить мне дискомфорта тронули меня до глубины души. Я улыбнулась самой этой мысли, мысленно восхищаясь его обходительностью.

– Конечно, Эдвард, – ответила я, стараясь не выдать, что прекрасно понимаю истинную причину его просьбы. – Я с удовольствием принесу вам самых красивых цветов, какие только найдутся в саду госпиталя.