Real-Rpg. Айвенго (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

Молдра стояла рядом, неподвижная, как изваяние из серого камня. Она дала мне время. Она понимала, что я потрясён.

— Пошли, — сказал я, поднимаясь.

Голос был чужим, деревянным. Нога отозвалась, и я был даже благодарен ей за это. Боль значительно притупилась, но была настоящей. Как якорь державший меня в реальности, не давая уйти в бесполезные сейчас размышления.

Глава 14

Берег реки

Я тащил свою тушу, как старый, подстреленный медведь, которому остаётся лишь найти глухую чащу, чтобы в ней тихо сдохнуть. Мы шли в молчании, экономя дыхание. Да и слова были не нужны. Молдра уже всё сказала. В голове моей, как в растревоженном улье, копошился тошнотворный, зудящий рой из сотен вопросов, но спросить… Спросить было нечего. Любой вопрос казался теперь мелким и глупым перед лицом чудовищной правды. Глобальная угроза, нависшая над родной планетой, перестала быть строчкой из фантастического романа и превратилась в осязаемую, холодную реальность.

Часы сливались в серую, тягучую массу. Светило, так и не порадовав нас своим теплом, окончательно закатилось, скрывшись за плотной пеленой облаков. Мир погружался в липкие, промозглые сумерки. Лес начал редеть, и вскоре мы услышали новый звук — ровный, монотонный, убаюкивающий шум воды. Потом и вовсе вышли на берег широкой и ленивой, как сонная корова, реки. Вода в ней имела цвет чая. Гладкую водную поверхность, похожую на запылённое стекло, ничего не нарушало, и в ней безрадостно отражалось серое, безнадёжное небо. И в тот самый момент, когда мы остановились на берегу перевести дух, сверху начали падать первые капли.

Это был не ливень, а мерзопакостная изморось, мелкий, нудный, холодный дождь, который не освежает, а лишь пробирает до самых костей, делая мир ещё более серым и тоскливым.

— Сюда, — коротко бросила Молдра, указав копьём на крутой, подмытый водой берег.

Там, под нависающим пластом земли, из которого, словно вены мертвеца, торчали толстые, переплетённые корни, образовался неглубокий, но сухой грот. Естественное укрытие. Не бог весть что, но лучше, чем мокнуть под дождём.

Разводить костёр было небезопасно и, ввиду сырости, непросто, но жизненно необходимо, чтобы не врезать дуба от переохлаждения. Температура, может, и была плюсовая, но упала градусов до десяти. Не курорт. Если мне было ещё терпимо, то смотреть на Молдру было… почти физически больно. Губы её посинели, лицо, и без того бледное, приобрело землистый оттенок. Она старалась не показывать, но я видел, как её бьёт мелкая, частая дрожь. Замороженный союзник — плохой союзник. Пришлось заняться костром.

Для начала я выкопал в глиняном полу нашего убежища неглубокую яму, чтобы хоть как-то скрыть пламя небольшого костерка от посторонних взглядов. Затем началась собачья работа. Отсыревшие ветки шипели, плевались искрами, исходили вонючим дымом, но гореть решительно отказывались. После добрых получаса матерной возни и проклятий, которые я, впрочем, благоразумно держал при себе, мне всё же удалось раздобыть под корнями сухого лишайника и мха. Ещё несколько минут, и маленький, чахоточный, дрожащий язычок пламени вырвал у наступающей тьмы жалкий клочок пространства. Он плясал на глиняной стене, отбрасывая наши уродливые пляшущие тени — тонкую, острую, как игла, тень Молдры, и мою, приземистую и угловатую.

Дождь усилился, его монотонный стук по водной глади реки стал единственным звуком в этом умирающем мире.

— Я подежурю первым, — сказал я, садясь спиной к стене и кладя меч на колени. Это был не вопрос и не предложение. Это был факт. — Ты ложись. Поспи.

А мне было не до сна. Слова Молдры, холодные и точные, как уколы хирурга, застряли в мозгу и крутились там, словно заевшая пластинка, без конца повторяя один и тот же тоскливый, безнадёжный мотив.

Моя спутница ничего не ответила на моё предложение. Лишь кивнула, свернулась калачиком на грубой подстилке из разлапистых ветвей, нарубленных мною мечом, подложила под голову свою походную сумку и почти мгновенно затихла. Затихла так, как затихает механизм, у которого кончился завод. То ли она и впрямь уснула с той лёгкостью, что свойственна лишь детям и солдатам, то ли просто перешла в некий энергосберегающий режим, отключив все лишние функции своего инопланетного организма.

А я сидел, подперев спиной холодную влажную глину, и смотрел на огонь. Дождь за пределами нашего укрытия шёл сплошной, отвесной стеной. Тьма была абсолютной, живой, осязаемой. Казалось, её можно потрогать, зачерпнуть ладонью, и она окажется вязкой, чёрной жижей. Она дышала, шевелилась, и в её утробе постоянно чудились какие-то шорохи, неясные, крадущиеся движения. Я вслушивался до боли в ушах, всматривался до рези в глазах, готовый в любой момент отразить атаку неведомой твари, выползшей из этой мокрой преисподней. Но к нам никто не лез и постепенно разум перешёл на обработку впечатлений и полученной информации.

Что я понял из её лекции? На самом-то деле, очень и очень многое. Моя новая знакомая не испытывает к Системе тёплых чувств. Она её ненавидит — холодно, расчётливо, без истерики. У неё к Системе свои счёты. Какие? Неизвестно. Хочу ли я копать так глубоко и разбираться в этом вопросе? Да, пожалуй, что и нет. Но при этом сама она не была потрясена своим новым статусом Игрока, не проклинала судьбу. Она приняла это как данность, как плохую погоду, как неизбежное зло.

А я? Пожалуй, что и я тоже. Вся творящаяся вокруг фантасмогория, конечно, ошеломляла. Но если отбросить эмоции и взглянуть на сухой остаток, что я имел? Я уже стал сильнее, ловчее и выносливее, чем был когда-либо в прежней жизни. Ещё пару недель назад отмахать по лесу километров двадцать-двадцать пять, да ещё с раной, да ещё после драки — да я бы сдох на десятом километре. А сейчас — ничего, сижу, и готов отстоять в карауле полночи. Порванное в лохмотья плечо почти заросло, оставив лишь ноющую память. Нога, проткнутая копьём, уже вовсю чешется — верный признак того, что там полным ходом идёт заживление. Новая особенность, приобретённая в пытке болью, работает. Правда, я чуть концы не отдал, пока его приобретал. Воспоминание о той всепоглощающей, разрывающей на части боли бросило в жар. Но как бы там ни было, я выжил и стал сильнее.

Была ли такая возможность у грузчика Ивана Шабаева на старушке Земле? Да и вообще, какие там у меня были перспективы? Грыжа? Радикулит? Дешёвая водка по вечерам чтобы лучше спалось и медленное, унизительное гниение заживо, именуемое старостью? Прозябание в нищете до самой смерти. Других вариантов мой жизненный путь не предусматривал.

А сейчас? Сейчас у меня есть интуитивно понятный, как говорят умные люди, интерфейс и реальные шансы подняться. Не просто выжить, а подняться. И как знать, может быть, поправить своё положение кардинально.

Хочу ли я, чтобы на Землю пришла эта самая Система, если это означает неминуемую смерть для миллиардов людей? Вопрос, конечно, интересный. С одной стороны, эти люди мне никто. Абстрактные единицы, газетные строчки. С другой — чтобы они все разом сдохли в корчах, я тоже не хочу. Это было бы как-то… не по-человечески.

Но вот какая мысль занозой засела в черепе: если я «тестовый игрок», что подтверждается моим статусом «нулевого», быть может, я могу попросту завалить эту самую тестовую миссию? Провалить экзамен. И тем самым предотвратить или хотя бы оттянуть приход Системы в мой мир? Я, Иван Шабаев, и у меня внезапно оказался рубильник, который может оттянуть Апокалипсис на целой планете. Картина абсурдная до тошноты. И оттого, пожалуй, даже правдоподобная.

Выбросив из головы эту высокопарную чепуху о спасении человечества, я провёл решительную ментальную ампутацию. Все эти размышления в голове простого грузчика, Ивана Шабаева, не решали ровным счётом ничего. Это было всё равно что пытаться вычислить траекторию полёта межзвёздного корабля при помощи логарифмической линейки. В конце-то концов, все эти миллиарды незнакомых мне людей из моего мира никогда не думали о том, как живётся Ивану Шабаеву, и уж точно не спешили предлагать ему помощь, когда он надрывал спину, таская мешки и ящики. Так с какой, позвольте спросить, стати я должен теперь о них беспокоиться? Их гипотетическая смерть волновала меня не больше, чем прошлогодний снег.