Пятнадцать рядов. Раствор жирный, серый. Кладут по-южному, наспех. Думай о чём угодно, Виенна. Только не о том, что будет через час. Вэйран берёт меня за руку.
Ладонь у него горячая и сухая. Он сжимает мои пальцы — не грубо, а как хозяин, который проверяет, крепко ли держит.
— Ты не дрожишь, — говорит он тихо, одними губами. — Досадно.
— Извините, милорд.
Он усмехается.
Священник читает.
Я слушаю и не слышу. Слова идут мимо: о союзе, о покорности жены, о власти мужа над домом и над всем, что в доме. «Имущество супругов едино». Вот эта строка. Вот ради неё я стою здесь в чужом белом шёлке.
Я повторяю её про себя, как молитву, потому что больше молиться мне нечем.
— Согласна ли ты, Виенна Ливен, — говорит священник, — принять этого мужа, чтить его и повиноваться ему до конца дней своих?
Тишина.
Я поднимаю голову.
Вэйран смотрит на меня. И вот сейчас, впервые за всё это время, я вижу в его глазах то, чего ждала: он напряжён. Он ждёт моего ответа так, будто от него зависит его собственная жизнь.
Он не победил, пока я не сказала.
— Согласна, — говорю я.
И в этот миг у меня загорается ключица.
Боль короткая, злая, будто мне под кожу вогнали раскалённую иглу. Я хватаю ртом воздух и прижимаю ладонь к горлу. Что-то жжёт. Жжёт так, что темнеет в глазах.
— Виенна? — Голос Вэйрана доносится издалека.
Я отдёргиваю пальцы и смотрю на них.
Пусто.
А потом кто-то в часовне вскрикивает.
Свет.
Он идёт от меня.
Из-под тугого шёлкового воротника, из-под серебряного шитья, пробивается золото. Оно ложится на белый шёлк, на руки священника, на алтарь, на лица людей в первом ряду.
Часовня замирает.
Я рву воротник.
Крючки летят на пол, шёлк расходится, и на моей ключице, там, где всегда была голая кожа, горит золотой узор.
Он живой. Он движется под кожей медленно, как расплавленный металл, и от него по всему телу расходится тепло — не жар, не боль, а тепло, какого я не чувствовала никогда в жизни.
Кто-то падает на колени.
— Метка… — сипит священник, пятясь от алтаря. — Метка Истинной!
Я стою посреди часовни, в разорванном белом платье, и смотрю на собственную ключицу.
Метка Истинной.
Я знаю, что это. Это знают все. Об этом поют на ярмарках и рассказывают детям. Драконья пара. Та, что признана богами и не может быть разорвана ни человеком, ни законом.
Метка вспыхивает у истинной в тот миг, когда она произносит клятву не тому.
Боги не терпят подмены.
Вэйран стоит рядом.
Он смотрит на золото у меня на ключице, и лицо у него совершенно белое.
— Нет, — говорит он.
* * *
Часовня взрывается.
Люди вскакивают, кто-то бежит к дверям, священник роняет книгу и торопливо крестится, приговаривая что-то себе под нос. Мать стоит в первом ряду и смотрит на мою ключицу.
И вдруг я вижу, как её лицо перекашивает — не от ужаса, не от радости.
От расчёта.
Она уже считает. Истинная дракона. Какого дракона? Сколько это стоит? Отец рядом с ней осел на скамью и закрыл лицо руками.
А Лисбет…
Лисбет стоит и смотрит не на меня.
Она смотрит на Вэйрана.
Он берёт меня за плечи.
Он разворачивает меня к себе — резко, так, что я едва не падаю, — и вглядывается в моё лицо.
— Чья? — говорит он.
Голос у него тихий и совсем не похожий на его голос.
— Виенна. Чья это метка?
— Отпустите.
— Чья?!
Он встряхивает меня.
И тут в часовне становится холодно. Не постепенно, не по краям. Сразу, всюду, разом — так, что свечи гаснут все до единой и по каменному полу с шипением расползается лёд.
Двери часовни распахиваются.
Ксаэн стоит в проёме.
Он без плаща, в дорожном, и от него валит пар. Волосы у него в снегу. Он смотрит на меня через всю часовню. На золото у меня на ключице. И я вижу, как он всё понимает — сразу, за одно мгновение, — и как у него подкашиваются плечи, будто с них сняли гору, которую он нёс всю жизнь.
— Виенна, — говорит он.
Голос у него срывается.
Вэйран не отпускает моих плеч.
— Ты, — говорит он, не оборачиваясь. — Значит, ты.
Он медленно поворачивает голову к дверям.
И начинает смеяться.
Он смеётся долго, от души, запрокинув голову, и от этого смеха у меня по спине идёт мороз похуже, чем от льда под ногами.
— Ах, как славно, — говорит он, вытирая уголок глаза. — Как славно, д'Аргалл. Ты и представить не можешь, как ты мне сейчас помог.
Он отпускает меня и делает шаг вперёд.
— Милорды, — говорит он громко, обводя рукой перепуганную часовню. — Вы все свидетели. Вы видели метку. Вы видели, чья она.
Он поворачивается к Ксаэну.
— Королевский Совет вчера отдал мне эту женщину. Официально, при канцлере, по приговору. — Он улыбается. — А сегодня выяснилось, что она истинная герцога д'Аргалла. Того самого, что прятал её в своём доме два месяца. Того самого, что дрался за неё, ссорился из-за неё с Даргеном и требовал от Совета отдать её ему.
Он делает паузу.
— И вот теперь боги вдруг взяли и подтвердили его права. Какое совпадение.
По часовне идёт шёпот.
Я холодею.
— Что вы говорите? — спрашиваю я.
Вэйран поворачивается ко мне.
— Я говорю, — ласково произносит он, — что метку можно подделать.
— Это ложь, — говорит Ксаэн.
Голос у него ровный, но лёд под его ногами идёт трещинами.
— Разумеется, ложь, — соглашается Вэйран. — Но её будут повторять, д'Аргалл. Её будут повторять весь этот год, во всех гостиных столицы. Что герцог, у которого сестра сгинула в обители, добыл себе жену через Совет, а когда не вышло — нарисовал у неё на шее золото.
Он снова поворачивается к гостям.
— Я не оспариваю волю богов, милорды. Боже упаси. — Он разводит руками. — Я всего лишь требую, чтобы её проверили. Как положено. Королевским дознанием.
Он смотрит на меня.
И улыбается.
— Ты ведь не боишься дознания, дорогая? — говорит он. — Ты же у нас честная.
Ксаэн идёт ко мне через всю часовню. Гости шарахаются от него в стороны. Лёд бежит впереди него по полу, вспыхивает на скамьях, на подсвечниках, на разлитом вине.
Он останавливается вплотную.
Смотрит на меня.
И вдруг — при всех, посреди разорённой чужой свадьбы — берёт моё лицо в ладони.
— Виенна, — говорит он.
— Я здесь, — говорю я.
Он целует меня.
И метка у меня на ключице вспыхивает так, что часовню заливает золотом.
Глава 31. Дознание
Глава 31. Дознание
Нас разнимают.
Не Вэйран — он стоит в стороне и смотрит. Нас разнимает священник, который лезет между нами, размахивая руками и повторяя одно и то же:
— Милорды, здесь храм! Милорды, здесь храм!
Ксаэн отпускает моё лицо. Он не отступает. Он просто перестаёт меня касаться, и я сразу чувствую, насколько в часовне холодно.
— Обряд не совершён, — говорит он. — Клятва не завершена. Она не жена ему.
— Она сказала «согласна», — говорит Вэйран.
— Она сказала «согласна», и боги ответили. — Ксаэн поворачивает голову. — Ты видел ответ.
Вэйран разводит руками.
— Я видел золото на женской шее. Что оно означает, решать не мне и не тебе.
Он обводит взглядом часовню.
— Королевское дознание, милорды. Я требую королевского дознания. И до его окончания, по закону, она остаётся здесь.
— Нет, — говорит Ксаэн.
— Да, — говорит Вэйран. — Приговор Совета никто не отменял. Она мне присуждена. Пока дознание не решит иначе, она под моей рукой, и ты, д'Аргалл, ступив за порог моего дома, будешь уже не гостем, а вором.
Лёд под ногами Ксаэна идёт трещинами.
Я вижу, как он считает.
Как он взвешивает: сколько тут людей, сколько успеет Вэйран, что будет, если он возьмёт меня и вылетит отсюда через крышу.
— Ксаэн, — говорю я.
Он не смотрит на меня.
