Невеста не из того теста (СИ) - Мордвинцева Екатерина

Стук собственного сердца оглушительно грохотал в ушах, заглушая даже скрип двери лазарета Айстервида. Мы с Элис вышли в коридор, и стерильная тишина лечебного крыла обрушилась на нас, давящая и неестественная после хаоса пережитой ночи. Воздух пах травами и озоном от лечебных заклинаний, но для меня он был пропитан одним — страхом. Леону забрали, уложив на узкую железную койку в общей палате. Последнее, что я видела, — это её бледное, как воск, лицо на белой подушке, безмятежное и пугающе безжизненное. Лекарь, мужчина с лицом, высеченным из гранита, бросил на нас с Элис короткий, оценивающий взгляд.

— Шок, переутомление, — буркнул он, осматривая моё исцарапанное запястье. — На вас магических следов насилия не обнаружено. Физические повреждения минимальны. Можете идти. — Он протянул нам по маленькому пузырьку с мутной жидкостью. — Успокоительное. Принять перед сном.

Мы взяли пузырьки с благодарностью, которую не чувствовали. Отпустили. Казалось, нас выпустили из клетки, но не на свободу, а в коридор, ведущий прямиком на эшафот. Мы побрели по знакомым, бесконечным коридорам академии. Каменные стены, обычно казавшиеся мне надёжной защитой, сегодня дышали холодом и безразличием. Каждый наш шаг отдавался эхом, словно объявляя о нашем позорном возвращении. Я чувствовала на себе невидимые взгляды из-за каждой колонны, из-за каждой приоткрытой двери. Новости в Айстервиде расползались быстрее чумы. Все уже знали. Все уже судили.

Именно тогда, в гробовой тишине нашего шествия, до меня наконец дошло. Я остановилась, сердце упало куда-то в ботинки.

— Мартин? — вырвалось у меня шёпотом, полным внезапной, леденящей душу паники.

Я сорвала с плеча свою потрёпанную сумку, лихорадочно ощупала её. Она была на удивление лёгкой. Пустой. Кроме потрёпанного учебника и свёртка с засохшим хлебом, в ней не было ничего. Ничего живого, тёплого и мохнатого.

— Мартин! — позвала я громче, озираясь по пустому коридору, словно он мог выскочить из-за стоявшей в нише амфоры.

Элис, шедшая впереди, обернулась. Её лицо было серым от усталости, под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые тени.

— О чём ты? — её голос звучал плоско и безразлично.

— Его нет! Мартина нет! — в голосе моём зазвенела истерика. — Он же был со мной! Когда эти когда стражники... Я его больше не видела!

Я прижала ладони к вискам, пытаясь выжать из памяти тот оглушительный момент. Крики, грубые руки, хватающие меня, отчаянный, яростный шипение Мартина, пытавшегося защитить, и потом резкий удар, отбросивший его маленькое тельце в сторону. Я видела это. И после этого ничего. Я была слишком напугана, слишком потрясена, чтобы думать о чём-либо, кроме немедленной угрозы.

— Я его бросила, — прошептала я, и чувство вины накрыло меня с головой, горячее и удушающее. — Я оставила его там одного...

Элис тяжело вздохнула. Она вернулась, взяла меня за локоть и почти силой потащила дальше, к нашей башне.

— Ясмина, послушай меня, — сказала она, и в её голосе прозвучала не злость, а отчаянная, уставшая тревога. — Твоему еноту, будь он здесь, было бы куда хуже. Его бы либо прихлопнули на месте как «опасную тварь», либо запихнули в клетку и выбросили ключ. Ему сейчас, наверное, лучше, чем нам. Так что хватит. Хватит о нём. Тебе бы о себе волноваться. О нас. — Она с силой толкнула дверь в нашу комнату. — Ректор вернётся. И когда он это сделает... — она не стала договаривать, лишь безнадёжно махнула рукой.

Комната встретила нас знакомым запахом пыли, старого дерева и металла. Я стояла на пороге, вглядываясь в сумрак коридора, вслушиваясь в тишину, надеясь услышать знакомое шарканье лапок или довольное похрюкивание. Но ничего. Лишь ветер завывал в щелях старой кладки, и его звук был похож на насмешку.

— Ясмина, заходи уже, — голос Элис дрогнул. — Я не могу одна.

Я с трудом заставила себя переступить порог. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Мы сидели на моей кровати, плечом к плечу, как два затравленных зверька. На столе лежали не тронутые с вечера конспекты. Кусок хлеба, что я припрятала для Мартина, зачерствел и покрошился.

— Ладно, — Элис сглотнула и вытерла лицо рукавом. — Давай думать, что будем говорить?

Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу.

— Правду, — прошептала я. — Что они напали. Что мы защищались.

— Как? — Элис фыркнула, и в её глазах блеснули слёзы бессилия. — Скажешь, что ты, на которую магистры вчера смотрели как на пустое место, в одиночку уложила троих здоровенных мужиков? Да нас под суд за колдовство отправят! Решат, что мы использовали запретный артефакт или наняли тёмного мага! Это в сто раз хуже! Может, сказать, что это была Леона? — робко предложила она. — Она из рода Вандергрифтов, в её силу поверят... её словам...

— И подставить её? — я посмотрела на Элис с укором.

— После того, как она... — она не стала говорить о ритуале, мы обе понимали. — После всего, что она для нас сделала?

— Нет. Мы в этой яме вместе. Все трое.

Мы замолчали. Тишина в комнате стала густой, как кисель. Каждая придуманная нами версия разбивалась о жестокую логику реальности. Мы были двумя перепуганными девчонками, зажатыми между молотом городского правосудия, наковальней академического устава и призраком неминуемого возвращения Рихарда де Сайфорда. Безысходность давила на грудь, не давая дышать.

Я смотрела в потолок, где ползали тени от пляшущего пламени единственной свечи. Где ты, Мартин? Прости меня. Мысль о том, что он мог пострадать из-за моего бессилия, из-за этой проклятой силы, что вырвалась наружу, была невыносимой.

В конце концов, силы окончательно оставили нас. Мы, не раздеваясь, не умывшись, повалились на кровати. Я закуталась в одеяло, но холод шёл изнутри. Сны, если они и были, оказались беспокойными и обрывистыми. Мне снились тени с дубинками, ледяные глаза Рихарда, жуткие, пустые глазницы черепов с забора Вельды, и сквозь весь этот кошмар прорывался отчаянный, обиженный взгляд Мартина.

Утро не принесло облегчения. Оно пришло серым, безрадостным и таким же тяжёлым, как и предыдущий день. Мы поднялись разбитые, с ватными ногами и тяжёлыми, как свинец, головами. Наше официальное наказание ещё не объявили, но прятаться в комнате было бессмысленно и опасно. Пропуск занятий был бы последней каплей.

Мы, как два призрака, побрели в учебный корпус. Воздух был холодным и влажным, небо — низким и свинцовым, полностью соответствуя нашему настроению. Я шла, уставившись в землю, на потрёпанные каблуки своих туфель, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Я боялась увидеть в них осуждение, любопытство или, что было хуже всего, страх.

И вот, когда массивный силуэт главного учебного корпуса уже вырисовывался впереди, я по привычке подняла глаза, чтобы свериться с путем. И кровь во мне застыла.

У главных ворот академии стояла изящная, лакированная карета, запряжённая парой белоснежных лошадей. А рядом, поправляя длинные кружевные перчатки и что-то говоря кучеру своим сладким, мелодичным голосом, стояла она.

Мариса, одетая в роскошное платье цвета утренней зари, меховую накидку, с золотистыми локонами, уложенными в безупречную причёску, она сияла, как драгоценность в груде булыжников. Она казалась существом из другого, сияющего мира, где не было ни тёмных лесов, ни уличных драк, ни жутких ритуалов, ни потерь. Мира, который я когда-то с позором покинула.

Ледяная волна чистого, животного ужаса окатила меня с головы до ног. Встретиться с ней сейчас... Выдержать её сладкие, отточенные, как кинжалы, насмешки, её притворную заботу, её взгляд, полный торжествующего превосходства... У меня не было на это ни сил, ни душевных ресурсов. Её одно присутствие здесь, у ворот моего последнего прибежища, было жёстким напоминанием обо всём, от чего я бежала: о предательстве, о публичном унижении, о боли, которую я пыталась похоронить в этих мрачных стенах.

— Элис, — сипло прошипела я, с силой хватая подругу за рукав и резко сворачивая с главной аллеи. — Быстрее!