Системный Кузнец VII (СИ) - Мечников Ярослав

Внутри включился Дима. Эмоции в сторону, режим ЧС — оценка ресурсов. Что мы имеем? Тело: функциональность 10–15%. Боеспособность — нулевая. Ци: заблокирована. Любая попытка активации — смерть или инвалидность. Союзники: Родерик связан приказом, Йорн пропал, Гуннар в цепях. Мастера работали со мной, да, но как они могут помочь?

Вывод: текущая позиция — смертельная ловушка. Оставаться здесь — ждать ликвидации. Единственный выход — эвакуация. Бежать.

Мысль о побеге отозвалась болью в груди. Бежать, как крыса с тонущего корабля, и оставить всё, что строил. Образ старика Гуннара встал перед глазами: мужик сидит в сырой штольне и ждет, что я приду или как то помогу, ждет, что его ученик, который стал «Великим Мастером», спасет. Если уйду, его казнят — Конрад не простит побега, старик станет козлом отпущения.

Я стиснул зубы, заныли скулы. Совесть — роскошь для живых, мертвецам она без надобности.

Прокручивал варианты с жестокостью. Если останусь и пойду на сделку — Гуннар всё равно останется заложником, меня будут доить, пока я нужен, а потом утилизируют нас обоих. Если попытаюсь вытащить его сейчас, в таком состоянии… мы ляжем рядом в одной яме. Я не дотащу его, ведь сам едва хожу. Да и как к нему пробраться через десяток стражников? Логика сортировки раненых при массовой катастрофе. Черная метка. Тем, кого спасти нельзя, помощь не оказывают, чтобы спасти тех, у кого есть шанс.

Прости, старик, я вернусь — клянусь молотом, что вернусь, и тогда этот замок содрогнется, но не сегодня.

Ульф — вот мой якорь. Большой ребенок, который верит, что я волшебник. Парень где-то в гниющем городе один — если исчезну, детина просто сядет на снег и будет ждать, пока его не сожрет Гниль или стража.

Вспомнил Брика — маленькое тело, завернутое в тряпье. Я не смог спасти одного мальчика, не допущу такого для второго. Ульф — не балласт, а ответственность. Уйти одному — значит сбежать, уйти с Ульфом — значит спасти экипаж.

План начал складываться в голове, как чертеж. Алхимик — мой единственный шанс передать весточку. Мужик наверняка ставит на интерес, а не на приказ — если сдаст — умру сегодня, если нет — у меня будет шанс дожить до рассвета, и прихватить старину Ульфа с собой.

Натянул одеяло до подбородка, пытаясь сохранить остатки тепла. Тело дрожало, но разум был ясен и холоден. Решение принято. Теперь осталось самое сложное — сделать шаг впустоту.

Время в палате тянулось вязко, как смола. Я не знал, сколько прошло — час или три. Ориентиром служило лишь масло в лампе, уровень которого полз вниз.

Снаружи снова послышалось движение. На этот раз не было ни звона доспехов, ни грубого солдатского гогота. Стражники у двери вдруг затихли, словно школьники, которых застукал строгий учитель. Послышался звук отодвигаемого засова, но осторожный, почти почтительный.

Дверь отворилась. В палату вполз запах горькой полыни.

Алхимик вошел бесшумно, зеленая мантия шелестела по каменному полу. В тусклом свете лампы лысый череп блестел, а глаза казались черными провалами в глазницах. Мужчина не поздоровался — для Ориана приветствия были пустой тратой времени — подошел к койке, поставил на табурет кожаный саквояж и навис надо мной.

— Живой, — констатировал без радости, но с интересом.

Его рука бесцеремонно схватила меня за запястье — тонкие пальцы впились в точку пульсации меридиана. Я дернулся от резкой боли, прострелившей руку до плеча.

— Не дёргайся, — ровно произнес алхимик. — Я проверяю целостность контура.

Мужчина закрыл глаза, и я почувствовал, как холодная Ци просачивается в мои вены.

— Хм… — Ориан открыл глаза и посмотрел на меня с усмешкой. — Ты знаешь, на что похожи твои каналы, кузнец? На раскаленные гвозди, которые растянули до предела, но забыли дать им остыть.

Отпустил руку, и та безвольно упала на одеяло.

— Ты их деформировал, и они стали аморфными. Представь себе стеклодува, который выдул слишком тонкий шар — стенки прозрачные, дрожат от любого дуновения. Пусти сейчас по ним даже искру Огня, и лопнут, а ты захлебнешься кровью и Ци.

— Значит, я пуст? — голос прозвучал хрипло, горло саднило.

— Нестабилен, — поправил Ориан, доставая из саквояжа мутный пузырек. — Тебе нужны месяцы покоя. Никакой силы, никаких молотов. Жрать, спать и гадить, и тогда, может быть, через полгода сможешь зажечь свечу щелчком пальцев, не умирая от боли.

Мужчина откупорил пузырек — в нос ударил запах спирта и гнили.

— Пей. Гадость редкостная, но свяжет остаточную энергию в узел.

Я с трудом приподнял голову и сделал глоток. Жидкость была густой и вязала рот, будто жевал незрелую хурму, вымоченную в полыни. Меня передернуло.

— Гуннар… — выдохнул я, возвращая пузырек. — Что с ним, Ориан?

Алхимик замер, убирая склянку в сумку. Лицо, похожее на посмертную маску, не дрогнуло — молчал долго, протирая руки тряпицей.

— Ты задаешь вопросы, ответы на которые тебе не понравятся, — тихо произнес алхимик, не глядя в глаза. — Старик — отработанный шлак для нового Барона, а ты знаешь, что делают со шлаком, когда тот начинает мешать.

Значит, Родерик прав — всё кончено. Старика списали. Почувствовал, как внутри поднимается волна бессильной ярости, но тут же подавил её. Собрал остатки сил и перехватил руку Ориана, когда тот потянулся застегнуть саквояж — хватка была слабой, но алхимик остановился. Мужчина посмотрел на мою руку, потом в лицо — в черных глазах не было жалости, только холодное любопытство.

— Ульф, — прошептал я. — Мой молотобоец. Большой парень.

— Я знаю, кто такой Ульф, — бесстрастно ответил Ориан. — И?

— Ему нужно… лекарство, — я смотрел в черные провалы глаз, вкладывая во взгляд оставшуюся волю. — Он должен быть там, где воздух чище. У восточной стены возле тайного спуска. Сегодня ночью.

Ориан не отдернул руку, склонил голову набок, разглядывая меня, словно редкий экземпляр гриба.

— Зачем мне это, кузнец? — голос стал тихим. — Я служу Барону, и помогать государственному преступнику бежать — измена, за это снимают кожу. Зачем мне рисковать шкурой ради ходячего мертвеца и деревенского дурачка?

— Потому что Барон — идиот, — выдохнул я. — А ты нет. Ты знаешь, что Замок падет — гниль сожрет его, а я выживу.

На лице алхимика медленно проступила улыбка, обнажившая желтые зубы.

— Вклад в хаос… — пробормотал он тихо. — Любимое развлечение скучающего алхимика. Ты нагл, мальчик, и прав — Конрад скучен, а ты… Жаль будет, если ты просто сгниешь в этой банке.

Мужчина наклонился к моему уху, от него пахло смертью, но сейчас запах казался ароматом надежды.

— Значит, больной считает, что готов выздороветь этой ночью? — едва слышно спросил тот. — На улице мороз, Кай.

Я просто кивнул. Ориан выпрямился, и маска безразличия вернулась на лицо мгновенно. Мужчина полез в рукав мантии и выложил на прикроватный столик три свертка из грубой бумаги.

— Вот, — сказал алхимик так громко, чтобы было слышно за дверью. — Травяные сборы. Принимать строго по часам: на рассвете, в полдень и на закате. Пропустишь хоть один прием — сердце остановится. Ты меня понял?

— Понял, — ответил я.

— И вот еще, — положил сверху маленький мешочек.— Усиленная доза — на случай, если боль станет невыносимой.

Я встретился с ним взглядом. В глубине черных глаз плясали бесенята, Ориан всё понял, он сделает это — не ради добра или дружбы, а ради того, чтобы посмотреть, как перевернется доска. А может быть я не прав, и в нем все-таки есть искра доброты, настоящая. Кто знает?

— Не разочаруй меня, мастер, — бросил он напоследок.

Ориан развернулся и направился к выходу. У двери остановился и гаркнул стражникам:

— Не беспокоить его до утра! Пусть спит. Ему нужны силы… — а затем добавил шепотом. — Для долгого пути.

Открыл дверь, вышел. Дверь захлопнулась, засов вернулся на место.

Я остался один, но теперь на столе лежали свертки — моё подтверждение того, что игра началась. Осталось только ждать.