Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей

Я выпустил тело Алекса и отпрянул назад.

Его спину выгнуло дугой, он запрокинул голову, рот раскрылся в беззвучном крике, а на левом запястье вспыхнул свет. Сначала — едва заметный, тусклый, похожий на слабое мерцание угасающего уголька. Золотистая искра, затеплившаяся под кожей, словно кто-то зажег крохотную лампочку в глубине его запястья. Затем искра разгорелась ярче, и по телу Алекса заструились золотые линии. Тонкие, ветвящиеся, похожие на ломаные разряды молний, они расползались от запястья вверх по руке м дальше по телу, заживляя раны и наполняя его тело сладкой болью.

Волховский упал на колени. Его тело содрогалось в конвульсиях, мышцы вздувались и опадали под кожей, словно живущие собственной жизнью, а золотое сияние становилось все ярче. Оно пульсировало — медленно, мощно, в такт бешеному сердцебиению, — и с каждым ударом сердца рисунок на запястье становился четче, детальнее и отчетливее.

Через несколько мгновений его Первая Руна сформировалась. Прорезалась сквозь кожу изнутри, словно раскаленное клеймо, выжигающее на теле знак принадлежности к касте избранных. Боль, я знал это по собственному опыту, была чудовищной. Каждый нерв горел, каждая клетка кричала, каждая капля крови превращалась в расплавленный металл, текущий по венам. Но вместе с болью приходила Сила — первобытная, пьянящая, ни с чем не сравнимая. Сила, которая меняла тело и душу навсегда.

Алекс медленно поднялся с колен и выпустил из руки окровавленный меч, который с глухим звоном упал на камни. Он повернулся ко мне и посмотрел на меня пустыми глазами. Не злыми, не благодарными, не ненавидящими — пустыми. Глазами человека, который перешагнул черту и оставил по ту сторону часть себя.

По лицу парня текли крупные слезы. Они катились по грязным, окровавленным щекам, оставляя светлые дорожки, и падали с подбородка на каменный пол. Он плакал беззвучно, без рыданий, без всхлипов, без ярких эмоций на лице. Просто стоял и плакал, глядя на меня пустыми серыми глазами, в которых отражались отблески умирающих факелов.

Я шагнул вперед, обнял его и крепко прижал к себе.

Тело Волховского было горячим — неестественно горячим, словно внутри него все еще горел огонь рунного перерождения. Я ощущал, как биение его сердца постепенно замедляется, возвращаясь к нормальному ритму. Чувствовал, как напряженные мышцы постепенно расслабляются, а его рваное и хриплое дыхание становится ровнее и глубже.

— Я ненавижу тебя, Псковский, — повторил он глухо и уткнулся мне в грудь лицом.

Голос парня дрожал, но в нем не было прежней ярости. Была усталость, была боль и горькое, выстраданное принятие того факта, что наш жестокий, несправедливый и залитый кровью мир — не оставляет места для чистоты и невинности. Что рано или поздно каждый арий должен пройти через первое убийство и ступить на дорогу, с которой нет возврата.

— Арии не плачут, мой друг, арии не плачут, — прошептал я ему в ухо и пригладил окровавленные растрепанные волосы.

Глава 11

Советы и слухи

Дверь кабинета открылась, и в проеме появился мой новоиспеченный адъютант — Алексей Волховский.

— Князь Владлен Волховский прибыл на встречу…

Голос Алексея был так же холоден, как и взгляд. Серые глаза смотрели сквозь меня, словно я был невидимкой или пустым местом. После Инициации, на которую я вынудил его пойти, парень меня избегал и общался лишь по необходимости, подчеркнуто вежливо и отстраненно. Каждое слово, обращенное ко мне, было выверено и лишено малейшего намека на эмоции — словно он репетировал свои фразы перед зеркалом, добиваясь идеальной бесстрастности.

Я молча кивнул.

Алекс посторонился, прижавшись плечом к дверному косяку, и в кабинет вошел старый князь — его прадед. Владлен Волховский двигался медленно, опираясь на свою неизменную трость — массивную, из черного дерева, с потемневшим серебряным набалдашником в форме волчьей головы. Каждый шаг старика сопровождался приглушенным стуком, и этот звук разносился по пустому кабинету, как метроном, отсчитывающий секунды до начала важного разговора. Он остановился в центре комнаты и оглядел ее.

— Одобряю, — сказал Волховский, завершив осмотр.

Его губы дрогнули в подобии улыбки, и глубокие складки на щеках стали похожи на трещины в старой глине. Старик медленно подошел к окну, за которым открывался вид на заснеженный внутренний двор Кремля. Старик стоял молча и размышлял о чем-то своем, либо предавался воспоминаниям.

Член Императорского Совета Владлен Волховский присутствовал во время убийства моей семьи князем Псковским. Он наверняка присутствовал в этом кабинете, когда Игорь Псковский отдавал приказы, решившие судьбу моей семьи. Винить его в этом не было смысла, потому что так устроен мир ариев.

Я — убийца его правнука. Вспоминает ли старик об этом, видя меня? Подавляет л желание отомстить мне за смерть парня, или давно примирился с потерей, как примиряются все арии, отправляющие своих детей и внуков на верную смерть во имя соблюдения традиций и выполнения священного долга перед Империей?

Я отбросил эти мысли на задворки сознания. Время для них еще не пришло, и я очень надеялся, что не придет никогда.

— Присаживайтесь, князь, — сказал я, указав на кресло напротив стола.

Волховский неспешно повернулся и посмотрел мне в глаза. Выражение его лица было непроницаемым — старый интриган умел прятать свои чувства так же искусно, как фокусник прячет монету в рукаве. Он осторожно опустился в кресло, устроил трость между коленями и положил обе ладони на серебряную волчью голову.

— Какие дальнейшие планы у молодого князя? — спросил старик, указав взглядом на мой стол, на котором громоздились стопки документов, и папок, перевязанных бечевками. — Ты должен был предложить старику присесть сразу, выскочить из-за стола и отодвинуть кресло! Никакого уважения к стариковским сединам!

В его голосе не было упрека — скорее легкая, привычная ворчливость. Так дед песочит нерадивого внука, зная, что тот все равно не исправится, но находит в этом ворчании странное удовольствие.

— Простите, — поспешно извинился я — мне стало стыдно за собственную оплошность. — Голова забита до отказа, забываю элементарные вещи…

Волховский отмахнулся сухой ладонью, покрытой пигментными пятнами и улыбнулся. При каждом удобном случае он подчеркивал, что годы берут свое, и намекал на надвигающуюся старческую немощь, но я ему не верил. О двадцатирунниках ходило множество легенд, одна из которых гласила, что своей смертью они не умирают никогда — потому что живут как минимум втрое дольше безруней, и на такой длинной дистанции на каждого находится своя Тварь.

Двадцать рун — это не просто запредельная мощь, не просто Сила, способная сокрушить стены крепостей и обращать армии в бегство. Это нечто большее. Двадцатирунники балансировали на грани между человеком и чем-то иным — существами, которые пережили столько боев, смертей и Прорывов, что их сознания изменились столь же необратимо, сколь и тела.

Взгляд Волховского был абсолютно спокойным, ледяным, как поверхность замерзшего озера, под которой клокочет незримая, чудовищная сила.

— Итак, планы, — произнес я, собираясь с мыслями. — Указ о выравнивании податей готов. Козельский принес его сегодня утром, все выверено до последней цифры. Через три дня объявлю на встрече с тиуном и казначеями всех зависимых княжеств.

— Смело, — Волховский слегка приподнял левую бровь. — Ты понимаешь, что это спровоцирует брожение среди тех, для кого они вырастут?

— Понимаю, — ответил я. — И готов к этому. Шестеро недовольных против семнадцати, которые впервые за долгие годы почувствуют справедливость. Семнадцать благодарных мечей перевесят шесть обиженных!

Волховский задумчиво постучал пальцами по набалдашнику трости.

— Не обольщайся насчет благодарности, — сказал он. — Снижение податей примут как должное уже через месяц, а обида за повышение будет тлеть годами. Но в целом решение верное. Веслава к нему бы тоже пришла, если бы…