Кровь Серебряного Народа (СИ) - Вязовский Алексей

Ещё один. И ещё. Наши лёгкие воины метались в ловушке, как птицы в клетке, по которой методично бьют тяжёлым молотом. Их изящные финты были беспомощны перед сокрушительной мощью. Секира гнома, описав короткую дугу, срезала руку лучника вместе с луком. Молот обрушился на шлем — и голова под ним исчезла, расплющенная в кровавую кашу, брызнувшую на серые камни.

А я бешено вращал головой во все стороны и стрелял. Стрелял, пока пальцы не онемели, пока тетива не стала резать кожу перчатки.

Я видел отца. Он был в самом пекле. Его паризей мелькал, как молния, находя слабые места в защите. Один гном рухнул, получив клинок в щель забрала. Но вместо него пришли ещё двое. Илидор дрался как загнанный зверь с холодной яростью, которой я в нём раньше никогда не видел.

Но это лишь ненадолго отложило неизбежное. Железное кольцо сжималось. Тела моих сородичей, ещё недавно стройные, сильные, в изящных кольчугах, превращались в окровавленный мусор под тяжёлыми сапогами гномов. Воздух густел от запаха крови.

Отец отбил удар секиры, но его паризей не выдержал, и клинок лопнул у гарды. Он отскочил назад, спиной к холодной скале. Перед ним вырос гном, огромный даже для своего рода, со светящимися рунами на доспехах. В руках у него была двойная секира, тускло поблескивающая в сером свете Стяга.

Всё произошло в одно мгновение, растянувшееся для меня в вечность.

Гном сделал тяжёлый шаг, и его секира взметнулась для мощного горизонтального выпада. Отец, безоружный, попытался уклониться, но камень позади не оставил ему ни шанса.

Лезвие вошло в плоть с мягким хрустом. Оно прошло над рёбрами под серебряными чешуйками кольчуги и вышло сбоку, разрезав всё на своём пути.

Я забыл, как дышать. В этот миг все звуки исчезли.

Гном рывком выдернул секиру. И тогда… живот моего отца распахнулся. Кольчуга и поддоспешная рубаха разошлись, как занавес. Он поднял руки, подхватывая вываливающиеся внутренности — дымящиеся, синевато-розовые, блестящие слизью и кровью, свёрнутые в тугие кольца. Он смотрел на них с каким-то совершенно детским непониманием.

Лук выстрелил сам. Я не помню момента прицеливания. Стрела, словно ведомая ненавистью, нашла единственное уязвимое место — узкую щель в сочленении лат на шее гнома. Наконечник прошёл под горжетку, угодив глубоко.

Гном издал утробный звук, и его тело дрогнуло. Секира выскользнула из пальцев, звонко ударилась о камни. Он осел сперва на колени, а потом рухнул навзничь.

Но это уже не имело значения.

Илидор, всё ещё держа в руках собственные внутренности, медленно начал крениться на бок. В его взгляде не осталось ничего — только пустота уходящей жизни. Когда он рухнул на камни, он упал в лужу собственной крови.

В этот момент из меня вырвался крик. Это был явно не мой голос, а какой-то вой раненого зверя.

И тут я очнулся.

* * *

* * *

Глава 2

И сразу я чуть не задохнулся, хватая ртом воздух. Это была не просто память. Это была боль, от которой любой человек сошёл бы с ума.

Отец мёртв!

Я прижал руку к повязке, словно мог удержать там ту чужую, но теперь уже мою, боль. Постепенно в голове, если не всё, то многое устаканилось, я начал слышать, что происходит вокруг.

Сквозь шорохи листвы и звуки леса я прислушался к голосам.

Рядом беседовали двое.

Говорили негромко, так, как треплются у костра, когда рядом спят раненые. Я какое-то время лежал, не шевелясь, пока слова не начали складываться в смысл.

— Рилдар, ну ты же понимаешь, что, если бы Илидор не оттянул на себя главные силы гномов, нас бы здесь просто не было, — глухо сказал молодой голос. — Я видел, что у подгорных были арбалетчики.

— Мы их положили первыми, — отозвался Рилдар. Его тембр я уже узнавал безошибочно. — Но да, Илидор всех нас спас. Только ценой собственных кишок, вывернутых наружу. Видел?

Я хотел сказать, что тоже видел, но язык не послушался. Лежал тихо, только чуть приоткрыв веки. Надо мной ещё была ночь, серая, плотная, с редкими просветами между ветвями. Где-то в стороне тлели ямы-костры, дымили в землю.

— Если бы первый десяток не связал гномов боем, — напористо продолжил молодой, — мы бы не вытащили ни его, ни Эригона. И зачем он только кинулся на их строй?

Это же моё имя! Я вздрогнул, но, кажется, никто ничего не заметил.

— Молодой ещё, горячий, — вздохнул Рилдар. — Я сам его тащил сначала по камням, по крови. Он уже не дышал, а я всё равно думал: вдруг ещё успеем… Элларийским эликсиром залить, жгуты наложить. Думал, у него ещё какие-нибудь раны есть.

Он осёкся, и какое-то время слышно было только потрескивание углей.

— Эликсира всё равно не осталось, — тихо напомнил молодой. — Мы последние фиалы ещё на перевале выпили. Тем, кто уже на ногах не мог держаться. Жаль, они бы нам сейчас очень пригодились.

— А дойдут не все, — Рилдар чуть шевельнулся, по-стариковски крякнув. — Нас осталось четыре десятка. Из девятерых раненых, может, двух-трёх донесём до Митриима живыми. Остальные сгинут от горячки по дороге. Надо было целителя брать с собой. Но что уж теперь…

Я сжал пальцы в кулак, насколько позволяла слабость. Больше полусотни остались лежать на камнях перевала.

— И зерна почти не осталось, — глухо добавил молодой. — Из двадцати повозок вытащили три. Остальное гномы уволокли. Или в пропасть ушло вместе с мулами.

Повисла пауза.

— А в Митрииме, — сказал Рилдар, — считай, каждое зёрнышко по имени знают. Видел детей с северной стороны? Глаза как у стариков. Щёки впалые, кожа да кости. Они уже ели кору с деревьев в Элларийской роще, пока она ещё дышала. А теперь и рощи нет. Сердце из неё вырвали… ради этих самых мешков с зерном.

Перед глазами сами собой всплыли картинки, которых я вроде бы не видел, но помнил: город на склонах, ступени террас, по которым стекает вода; стены из плотной живой древесины, узкие улицы, по которым едва протиснутся двое плечом к плечу. И мёртвый оскал Элларийской рощи. Когда-то она светилась мягким зелёным светом, а теперь — чёрные кости ветвей, торчащие на фоне угасающего Стяга.

По этим улицам идут эльфы — худые, плечи опущены. Старики, прижимая к себе внуков, считают в ладони горсть сушёного корня. Женщины растирают в ступках последние семена, подмешивая к ним размолотую кору.

Илидор кланяется чужому королю. Вид этого поклона до сих пор мучил меня… Он отдаёт Сердце Леса — сияющий кристалл. Артефакт уже не мог оживить деревья Элларии, он давно перестал пульсировать и магии в нём почти не осталось, но он по-прежнему был символом вольного города. И он отдаёт его, ибо иначе дети в Митрииме не доживут до лета. Реликвия уходит в чужие руки, в Серебролесье. Взамен — обоз с зерном и провиантом. Шанс выжить.

Шанс, который гномы разрубили своими секирами.

Я лежал на спине и смотрел на тусклое местное небо. Звёздные скопления и какие-то спирали из целых созвездий совсем не походили на то ночное небо, к которому я давно привык, ночуя в степях Монголии. Вдали от городов небо всегда было красиво раскрашено тысячами звёзд, и я часто так лежал на стоянках, уставившись на мерцающие огоньки, и представлял, что где-то там, наверняка, есть и другие. И вот теперь я оказался среди этих других. И звёзды тут тоже были совсем другими.

Над кронами деревьев слева я даже увидел небольшую хвостатую комету, которая будто в стоп-кадре замерла, почти коснувшись края неба. Маленькую, почти игрушечную, с коротким, искрящимся хвостом. Она не летела — она просто стояла, словно её кто-то подвесил за невидимую нить. Я всматривался долго, ожидая движения, но комета будто решила подождать вместе со мной, зависнув на краю мира.

Небо. Звёзды. Другие, но всё равно не менее притягательные. Они завораживают и успокаивают. И всё это висело надо мной так тихо, так уверенно, что захотелось растаять в этом спокойствии.