Кольцо половецкого хана - Александрова Наталья Николаевна

Когда маленькая Лёля вышла в пустой еще по утреннему времени двор, то увидела красивую рыже-белую кошку.

– Киса, киса! – позвала она и попыталась догнать кошку, чтобы погладить ее.

Кошке, видимо, не понравились ее намерения, у нее были совсем другие планы, и она удрала от девочки в этот самый подвал…

Кошка была очень красивая, и Лёля, несмотря на строгий запрет бабушки, оглянулась по сторонам, опасливо спустилась на несколько ступенек, и вдруг увидела там что-то очень страшное.

Это был мертвый человек…

То есть поняла она это только потом, когда подошла поближе и осмелилась тронуть скорченное тело за плечо. Зачем она это сделала, сама до сих пор не понимает, как и не смогла объяснить ни бабушке, ни соседям, ни приехавшим потом людям из полиции.

Но полиция была позже, а тогда от легкого толчка ребенка пяти лет тело сползло по ступенькам, перевернулось, и Лёля увидела серое застывшее лицо, а под телом – лужу чего-то красного. И кошка, рыже-белая кошка сидела на нижней ступеньке, как раз над лужей, и лапы ее были в этом красном.

Как потом сказал доктор, кошка спасла Лёлину психику. Все могло кончиться гораздо хуже, ребенок мог застыть в ступоре, и вывести потом девочку из этого состояния было бы трудно без последствий.

Увидев же кошкины лапы в крови, Лёля с жутким визгом бросилась прочь. Она налетела на соседа с собакой, потом одна девушка вышла на пробежку, наконец, крупная старуха с первого этажа громко спросила, что случилось.

Девушка держала трясущуюся Лёлю, пока не подоспела бабушка, ей помогли донести ребенка до квартиры, потому что идти Лёля была не в состоянии.

Приехали полиция и «Скорая», которую вызвали к Лёле. Докторша сделала укол, дала бабушке множество строгих наставлений и жутко наорала на полицейских, которые хотели Лёлю расспросить.

Потом Лёля заснула от укола и проснулась только вечером от громких озабоченных голосов.

Оказалось, бабушка позвонила матери, и та приехала, не то чтобы испугавшись за дочку, но повинуясь бабушкиному зову.

Лёля услышала уже только отголоски скандала. Мать многословно упрекала бабушку за то, что она отпустила девочку одну во двор. Бабушке это надоело, и она тоже не сдержалась и высказала, что ребенок растет не только без отца, но, считай что, и без матери, хотя мать – вот она, живет в этом же городе, но лишний раз не то что приехать, а и позвонить-то ленится.

Что она, бабушка, далеко не вечна и что ей бы надо отдохнуть и полечиться, но она не может этого себе позволить, потому что на руках у нее маленький ребенок. И работу бросить она тоже не может, потому что денег не хватает.

Лёля захотела пить и позвала бабушку, после чего голоса замолчали.

Утром все было как раньше, матери не было, но она вроде бы прониклась и стала появляться у них чаще.

Лёлю еще долго водили по врачам, те говорили, что ничего страшного, но ей еще долго снилось мертвое лицо с широко открытыми пустыми глазами, голова, повернутая под странным, невозможным углом. И до сих пор она не любила ходить мимо того подвала. Особенно когда на улице темно, как сейчас…

Вот и в этот раз она зябко поежилась, проходя мимо него, и прибавила шагу.

Вот и мастерская Петровича…

К двери мастерской тоже нужно было спуститься на несколько ступенек, и там, над этой дверью, красовалась вывеска «Ремонт обуви «Башмачок».

Вывеска немного выцвела от времени и от питерской погоды, но все и без нее знали, что здесь находится.

Лёля, прижимая к груди пакет с чужими туфлями, осторожно спустилась по выщербленным ступенькам, толкнула дверь и вошла в мастерскую.

Над дверью глухо звякнул колокольчик.

Лёля шагнула вперед – и отчего-то остановилась.

Ей стало вдруг как-то неуютно, по спине пробежал озноб.

Вот еще! Никогда она не замечала за собой таких проявлений неврастении! Правда, сегодня день такой, с утра не задался: с начальником крупно поговорили, потом Арсений подарочек преподнес… Да еще туфли не те, так что есть от чего на нервах быть…

Но, как ни посмотри, в мастерской что-то было не так.

Во-первых, темнота. Помещение едва освещал старый слабый светильник в дальнем углу.

Во-вторых, за деревянной стойкой, до блеска вытертой локтями многочисленных посетителей, не было самого Петровича.

Обычно он сидел там на высоком табурете с дюжиной гвоздиков во рту и починял какой-нибудь ботинок.

Но это еще не странно – ну, вышел человек по обычной житейской надобности.

Странно было другое.

У Петровича в мастерской всегда было включено радио, настроенное на музыкальную станцию. Всегда негромко звучали какие-то популярные песни прошлого века – жизнерадостные, оптимистичные, что-то вроде «Вместе весело шагать» [1]. И сам Петрович подпевал им хрипловатым надтреснутым голосом.

Сейчас же здесь царила глухая настороженная тишина.

Причем тишина эта была какая-то нехорошая, опасная…

Лёля тряхнула головой, попытавшись избавиться от этого неприятного чувства, и окликнула хозяина мастерской:

– Петрович! Петрович, вы здесь?

Ей показалось, что за стойкой раздался какой-то неясный звук, и Лёля осторожно шагнула вперед.

Еще, и еще раз…

Теперь она увидела лежащий на полу ботинок.

Это был непорядок, а непорядка Петрович не любил. Все у него было на своих местах, обувь на стеллажах, документы – в столе, ничего не валялось просто так.

Лёля еще раз окликнула хозяина, на этот раз отчего-то очень тихо:

– Петрович!

И снова ей никто не ответил.

Отчего-то ей захотелось заглянуть за стойку…

Однако чувство это было очень странное: ей и хотелось туда заглянуть, и в то же время было страшно.

Она заранее боялась того, что может там увидеть.

И все же она преодолела этот страх, сделала еще один шаг…

И тут ей показалось, что время сделало петлю и вернулось на тридцать лет назад.

Она снова была маленькой девочкой, которая в погоне за кошкой заглянула в подвал… заглянула за занавес, отделяющий светлую, дневную сторону жизни от другой стороны – темной, страшной.

Лёле показалось, что она снова увидела того же мертвого человека, что тридцать лет назад.

Те же пустые, широко открытые глаза, которые видят то, что недоступно живым. То же серое лицо…

Голова, повернутая под тем же, что тогда, невозможным, неправдоподобным углом…

Это был тот же самый человек, что тридцать лет назад…

И в то же время это был Петрович…

С трудом сбросив с себя кошмар вернувшегося времени, Лёля сделала еще один шаг вперед, наклонилась над мертвым человеком – может быть, ему еще можно чем-то помочь?

На полу под головой Петровича растекалась какая-то темная лужа.

До Лёли не сразу дошло, что это такое, хотя, казалось бы, не пять лет ей сейчас, можно и догадаться. Но…

А потом Лёля увидела, что Петрович улыбается. Улыбается какой-то странной, страшной улыбкой…

Лёля моргнула, вгляделась…

И с ужасом поняла, что то, что она приняла за улыбку, на самом деле было страшной кровавой раной.

Горло Петровича было перерезано от уха до уха. И лужа под его головой – это была кровь… от этой лужи исходил отвратительный сладковатый запах…

Ну да, всё как тридцать лет назад!

Лёля зажала рукой рот, чтобы не закричать. И одновременно – чтобы сдержать приступ тошноты.

Она попятилась…

И тут услышала странный, негромкий звук.

В мастерской кто-то был. Кто-то кроме нее.

Лёля услышала, как под чьими-то тяжелыми, осторожными шагами скрипнул рассохшийся пол.

А потом…

Потом тот жалкий светильник, который освещал мастерскую, неожиданно погас.

То есть его кто-то погасил, и мастерская погрузилась в глубокую, липкую темноту.

Лёля замерла, она превратилась в пресловутый соляной столб…

Потом глаза ее постепенно привыкли к темноте, эта темнота была не совсем полной, ее немного разбавлял свет дворового фонаря, просачивающийся через маленькое подвальное окошко. И в этом жалком подобии света Лёля боковым зрением заметила какую-то тень, скользнувшую у нее за спиной к двери мастерской.