лю́ди мысле́те наш он поко́й рцы сло́во тве́рдо.
наша личность обретёт гармонию и изречёт истинные речи.
Я знаю буквы: письмо – это достояние. Трудитесь усердно, земляне, как подобает разумным людям, – постигайте мироздание!
Я Бога ведаю. Говорю и делаю добро. Добро есть жизнь.
Живите землёю, она кормилица наша.
И как мы, люди, мыслим, таков и наш мир.
Азы распутства дотянулись до меня,
Бытьём почувствовал их липкое знакомство,
Ворчала совесть, с непривычки не спала,
Гудело сердце, словно трубы, возмущённо.
Душе оставить тело вздумалось одно,
Едва, безногую, сдержать сумел, спешила,
Жить там с безбожностью в соседстве напрягло,
Зарок прельстил мой: буду в ней хранить стыдливость.
И моментальное сочленение обрёл,
Как зёрна в колосе, взлелеянном на ниве,
Любовь в груди свершала целостный помол
Муки небесного и дольного отбива.
На мёд полезный в улье стала схожа кровь,
Она нектар засим духовный собирает,
Пыльца добра на корм согласья попадёт,
Расцвет радушия нас сделает прекрасней.
Слова пчёл роем посылал во все углы
Творить томящихся гармоний опыленье,
Указ втолковывал несведущим: важны
Флюиды святости для счастья непременно.
Хариты вступят в поджидающий надел
Царить изяществом, вселяющим живинку,
Черты их прелести смогу запечатлеть,
Шедевром страсти поэтическим к ним вспыхну.
Щедра внутри природа цельностью на вкус,
Эклеры всей земли со мной теперь не бьются,
Юлить не вправе, с вами сутью поделюсь:
Я соты зрелых чувств, сладка моя натура.
Гаргантюа – отец Пантагрюэля,
Уж виноградных пять веков родство
Из бочки в память, неуча заметив,
Льёт через буквы книжное бордо.
И разбуди бродягу после эля,
Он из канавы тут же подтвердит:
«Гаргантюа – отец Пантагрюэля».
За свой счёт, что ли, тот его поил?
Не угощал замшелого клошара
Нигде отец Виталия Рудольф,
В мозгов цистерне вовремя пошарив,
В науку слил вопящий алкоголь.
Москва была зашторена войною,
В любом окне заштопано стекло,
В день выпивал отец пол-литра формул,
И мимо рта число пи не текло.
Когда из гансов шнапс совсем сцедили,
Пришёл отец Виталия Рудольф
Творить в готовом с гаком знаний виде:
«Отлить на кульман ватман, шеф, изволь».
Пары́ мозгов точили думы грифель,
Ручей бумаги скапывал в рулон,
И трудовой коньяк усердий вывел
Своим – покой, чужим – Армагеддон.
Ракета вдаль невидимой взлетала
Из рукава рукастого ума
Или плодилась в воздухе сначала,
Потом кишела пьяною кишмя.
Из табакерки неба чёртом в стельку
В салат врубилась всплеском головы,
С плеча смахнула девочка бретельку,
Когда вдруг страсти стали нетрезвы.
Закуской свет рассыпался на части,
Дымится мир в тарелках чёрных дыр,
Грозить отцу за пьянство угоразди,
С земли тебя отмоет Мойдодыр.
Таков отца Виталия Рудольфа
В ячейки хмеля был ядрёный вклад,
Не замусолить рюмкой бы, поскольку
Тогда глотнутся тосты невпопад.
Гаргантюа – отец Пантагрюэля —
Устроил раз из гульфика потоп,
И ради смеха память не истлела,
Хотя Париж чуть было не утоп.
Отцу для сына славу бы оставить
На дне романа терпкого вина,
Но в погребах кабацких биографий
Бутыль таланта что-то не видна.
Среди печатных гро́здей винограда
Как отыскать сапожника Рабле?
Эпоха трезвой мякотью дощата —
Икнёт ли с полки том навеселе?
Не заливал Париж фонтаном жёлтым
Никак Рудольф, Виталия отец,
А жизнь до капли родине всю о́тдал,
Для процветанья высох весь вконец.
Обида в кресло зависти присела,
Вновь будет через пять веков нужней
Гаргантюа – отец Пантагрюэля,
А не Рудольф – Виталия отец.
Однако верю я в метаморфозу:
Вином вольётся истина в умы;
И не сочтите мой глагол за лозунг —
Должны быть все с рожденья не трезвы.
Как створки, мир когда-нибудь сомкнётся
Вокруг стола повальным словом «Trink!» [11],
Из недр корней бутылки булькнет голос,
И время в адрес свой услышит: «Сгинь!»
Аморфное бесстыдство ноября,
Дождём срывались жёлтые одежды,
Робела осень двух явлений между:
И холода, и снега – втихаря.
Но слышен стон растений – что, я брежу?
Доходят даже всхлипы пустыря.
Спешу им настежь сердце отворять —
Держать негоже немощных за дверью.
Лишь, может, этому всего благодаря
Душе моей углом не стать медвежьим,
Людских пронзит пусть очередь усмешек,
Что время года я не угадал.
Уж лучше приютить шумы скупые,
Чем мёртвым ждать, когда весна задышит.
