Острова в Эмбердарке (ЛП) - Сандерсон Брэндон

Закат затаил дыхание. Он всегда так делал, когда, на беду, встречал одну из этих тварей в открытом океане. Он не знал, как они выглядят под волнами. И надеялся никогда не узнать.

Тень приблизилась и почти поравнялась с лодкой. Проплывавший мимо косяк тонковиков, испугавшись тени, выпрыгнул из воды серебристой дугой. Перепуганные рыбки дождём посыпались обратно, но тень не свернула. Слишком мелкая добыча.

А вот те, кто в лодке...

Тень проплыла прямо под ними. Сак тихонько чирикнула с плеча Заката; вторая птица, кажется, тоже чуяла опасность. Такие твари, как эта тень, охотились не по запаху или зрению — они чуяли разум добычи. Закат снова глянул на Кокерли, чья сила была их единственной защитой. Он никогда не подрезал Кокерли крылья, но в такие минуты понимал, почему многие мореходы предпочитали авиаров, которые не могли улететь.

Лодка мягко покачивалась; выпрыгнувшие рыбки успокоились. Волны плескались о борта. Тень остановилась? Замерла? Неужели учуяла их? Защитной ауры Кокерли прежде всегда хватало, но вдруг...

Тень медленно исчезла. Ушла на глубину, понял Закат. Через несколько мгновений сквозь толщу воды уже ничего нельзя было разглядеть. Он помедлил, затем заставил себя достать новую маску — современное приспособление, которое приобрёл две вылазки назад: стеклянная пластина в кожаной оправе. Он опустил маску на воду и пригнулся, вглядываясь в глубину. Та стала прозрачной, как в спокойной лагуне.

Ничего. Только бесконечная глубь, где солнечный свет пронизывал воду дорожками в бездну. Глупец, — подумал он, убирая маску и доставая весло. — Ты же только что думал, что не хотел бы увидеть одну из них.

И всё же, снова начав грести, он знал: до конца пути его не покинет ощущение, что тень там, внизу, следует за ним. Он продолжил грести на своём катамаране, пока берег не скрылся из виду — вокруг простирался всё тот же дрожащий океан, ни клочка суши. С собой у него были компас, карта и секстант... но сегодня он не притронулся ни к одному из них.

Вместо этого он опустил руку в воду и закрыл глаза, читая по волнам своё местоположение. Когда-то этих волн хватало любому из элакинов, его народа. Теперь только трапперы учились древнему искусству — искусству великих навигаторов давно минувших дней. Для него было делом гордости, что компас ему почти не требовался, а новые морские карты — подарки Верхних, завезённые в начале года, — он ещё ни разу не использовал. Говорили, они точнее любых элакинских заметок.

Он ненавидел, что такие вещи существуют. Но время не остановить. Слова матери. Время не остановишь, как не остановишь прибой. Но можно помнить. Он вынул руку из воды и достал навигаторский журнал, куда каждый день записывал наблюдения: восход и закат солнца, положение созвездий, каких рыб видел и в какую сторону они плыли.

Прокладывать путь было загадкой. В старину великие навигаторы могли не спать неделями в плавании — им нужно было записывать всё до мельчайших подробностей. Пройденное расстояние, скорость, угол каждого дня пути, выверенный по солнцу и звёздам.

Закату, к счастью, не требовалась такая точность. Если время от времени проплывать над мелями, современный якорь не даст ему сдвинуться во сне. А если его всё же отнесёт слишком далеко, компас, карта и секстант помогут вернуться на курс.

Но старый способ он любил больше. Он отметил косяк тонких рыбок и понял — даже не глядя, — что это значит: он близко. Птиц, замеченных вчера вдалеке, уже было достаточно. Ночью птицы летят к земле — и это позволило ему слегка изменить курс. Ветка водорослей с застрявшим в ней крюком какого-то прежнего траппера тоже была верным знаком. Даже облака могли помочь: зелёное отражение на их нижней кромке означало близость суши.

Он закончил записи и поднёс к глазам подзорную трубу, высматривая другие признаки. Ещё птицы. В это время дня они должны лететь от земли... Да, он близко.

Снова опустил руку в воду. Из всех древних приёмов этот был его любимым. Когда проводишь пальцами по воде с закрытыми глазами, чувствуешь волны... а большие острова создают иной волновой рисунок. Конечно, лучше всего это работает вблизи, но с пальцами в воде... ему почти казалось, что острова говорят с ним. Говорят, где они, нарушая привычный ритм волн.

Он улыбнулся и достал свою старую карту из нитей — деревянные палочки на доске, показывающие волновые узоры и то, как найти их у определённых островов. Уверенно развернул лодку и погрёб по новому курсу, вызвав крик птиц.

Прошло немного времени, если мерить приливами, и его ждала награда — первый вид на остров. Он справился, ни разу за всё плавание, не прикоснувшись к компасу. Это была Сори: маленький остров в Пантеоне, самый посещаемый. Её имя означало «ребёнок»; Закат отчётливо помнил, как обучался на её берегах с дядей.

Прошло много лет с тех пор, как он сжигал подношение Сори, хотя в юности остров был к нему добр. Может, небольшое подношение и не помешало бы. Патжи не приревнует. К Сори нельзя приревновать — она самая меньшая из островов. Как каждый траппер был желанным гостем на Сори, так и про каждый другой остров в Пантеоне говорили, что он питает к ней нежные чувства.

Как бы там ни было, ценной добычи на Сори не водилось. Закат продолжал грести, огибая понизу край архипелага, который называли Пантеоном.

Издали этот архипелаг мало чем отличался от родных островов элакинов, оставшихся в трёх неделях пути за кормой. Вблизи различия были разительными. Следующие пять часов Закат проплывал мимо Сори и трёх её кузенов. Он не ступал ни на один из этих трёх. По правде, он не высаживался на большинстве из сорока с лишним островов Пантеона. В конце ученичества траппер выбирал один остров и промышлял на нём всю жизнь.

Закат выбрал Патжи — событие пятнадцатилетней давности. А кажется, будто всё было вчера.

Других теней под волнами Закат не видел, но продолжал всматриваться. Не то чтобы он мог себя защитить. Всю работу делал Кокерли, счастливо дремавший на носу лодки с прикрытыми глазами. Закат кормил его семечками; Кокерли любил их куда больше сушёных фруктов.

Никто не знал, почему такие твари, как эти тени, водятся только здесь, в водах у Пантеона. Почему не переплывут море к родным островам, где полно еды, а авиаров вроде Кокерли гораздо меньше?

Когда-то таких вопросов не задавали. Море было тем, чем было. Но теперь люди всюду суют нос. Они спрашивают: «Почему?» Они говорят: «Нужно объяснить».

Закат покачал головой, опуская весло в воду. Этот звук — дерево о воду — сопровождал его большую часть жизни. Он понимал его и шёпот волн куда лучше, чем человеческую речь.

Хотя порой их вопросы забирались внутрь и не желали уходить.

После кузенов большинство трапперов сворачивали на север или юг, двигаясь по ответвлениям архипелага к своему острову. Закат поплыл дальше, в самое сердце островов. Он ненадолго остановился, острогой и верёвкой наловил рыбы — в этих водах лучший способ добыть белок.

Он выпотрошил рыбу и убрал в запас, чтобы позже приготовить в безопасном лагере, а затем снова взялся за весло, пока впереди не вырос очертаниями Патжи, самый большой остров Пантеона. Тот вздымался из моря клином, и все волны огибали его. Место негостеприимных пиков, острых скал и глубоких джунглей.

Патжи. Король Пантеона. Бог элакинов.

«Здравствуй, старый разрушитель, — подумал Закат. — Здравствуй, Отец».

Глава третья

Закат подумал, что, наверное, стоило бы рассказать Туке о своих воспоминаниях. Вати всегда твердила, что в разговоре нужно предлагать больше, а не просто ждать, когда спросят. Но едва он открыл рот, чтобы заговорить, Туку отозвали разбираться с детьми, которые приставали к одному из экспонатов — хотя на прощание она обернулась.

— Ах да, Закат, — сказала она. — Мать Фронд просила тебя зайти.