Стены и потолок не равняли, что только в плюс — так натуральнее и колоритнее. Они шершавые и почему-то теплые наощупь.
Дорогу (она разной ширины на разных участках, разброс где-то от четырех до пяти метров) подравнивали, чтобы транспорт мог проезжать.
Потрясающее место. Рукотворный памятник трудолюбию и решимости, народная тропа из туристов к нему то шире, то уже, но люди тянутся поглядеть на туннель — и пощекотать нервишки — с самого открытия.
Многие обещают: «Я горы ради тебя сверну!» — а другие берут и сворачивают. Коридором на склоне утеса.
На выходе из туннеля путников шумно и звонко встречает горная речка. Можно постоять над водопадом, опираясь на ненадежные с виду перила.
Эта ворона действительно впечатлилась.
Тогда как сама деревня… Здесь меня накрыли смешанные чувства.
Глава 14
По сути, я едва ли видела в Поднебесной настоящую бедность. В том же Яншо и деревушке подле рисовых террас — там встречались детишки с голодными глазами. И отчаявшиеся взрослые. Но вот тут живут беднее — и не одна-две-три семьи. А большинство деревенских.
Мои родичи по батиной линии свои худшие времена преодолели до моего рождения. Сумели выкупить старинный дом на отшибе поселка за бесценок. Никто уже не знает нищеты, все выглядят достойно и опрятно.
Здесь же сам воздух пах бедностью.
Деревня, названная в честь генерала армии Восточной Хань Го Ляна, выглядела примерно так, как коза из легенды о том самом генерале. Это где генерал Го повесил на горе козу — над барабаном, чтобы та, брыкаясь, била в барабан копытами.
Пока «бил барабан», войска противника не шли на штурм: их целью было заморить людей генерала Го Ляна голодом, загнав его войско в бесплодную горную местность за перевалом. Коза умерла на пятый день, но жертва её не была напрасной: генерал увел своих людей из опасного места.
Деревня в день нашего прибытия смотрелась примерно как коза на пятый день.
Нет, сами виды — потрясающие. Горы, окружающие скопление каменных домов, буйство зелени, да даже обрыв, по краю которого проходит улица — восторг и изумление.
Но… Все встреченные нами жители — очень худые. Сморщенные руки, загорелые настолько, что кажутся закопченными. Улыбки с «пробелами»: плохое питание сказывается на зубах.
Все надеются продать хоть что-то. Не втюхать — именно продать. Это честная бедность людей, что выгрызали себе (и своим потомкам) дорогу в светлое будущее в буквальном смысле того слова. Страшно представить, что тут было лет двадцать назад.
Потому что тогда, чтобы проложить Небесную дорогу, они продали вообще всё, что имело хоть какую-то ценность. Питались кукурузными лепешками и жидкой кашей. И ведь — осилили! Добились своей цели.
На туристические сборы здесь построили смотровую площадку, удобный и живописный спуск к воде, мостики, удобства для прибывающих. Стоило зайти чуть глубже…
Камень в Голяне — основной строительный материал. Почему, вполне понятно. Деревьев не так много. Там, где деревянные двери или ворота рассохлись — их не правят. Живут, как есть.
Окна? Не в каждом доме. Стеклить — дорого. Встречаются и зарешеченные оконные проемы, изнутри прикрытые бумагой. За ними — деревянные створки. Вместо дверей кое-где висят циновки.
Черепица на крышах местами прохудилась — не меняют. Иногда встречаются и вовсе настилы из чего-то непонятного вместо крыш.
Отделка стен внутри домов — о, добродушные жители без всякой платы готовы показать свое обиталище — желтоватая потрескавшаяся штукатурка. Реже — развороты старых газет.
Мебель в основном тоже из камня. Стекло и керамика выглядят так, будто ими ещё прапрадеды пользовались. Щербатые края и отбитые ручки? Пустяки, дно ведь на месте.
Где-то вместо стола и разделочной доски капусту шинкуют в тазу, стоящем на хлипкой треноге. Сушеную кукурузу из прошлогоднего урожая разваривают в почерневшей от времени кастрюле. В печь закидывают сушняк: дров мало, так что сухие ветви и стебли-листья всего, что растят на еду, подпитывают огонь.
Дымки из труб смешиваются с туманом, предвестником дождя. Погода решила, что ясного денька с нас хватит.
Старушка в мешковатом платье и стоптанной обуви машет:
— Скорее идите под навес! Дождь вот-вот польет.
Она такая щуплая, что чудится: сейчас туманная рука подхватит её и понесет, легко, как одуванчиковый пух — на него так похожи редкие, неровно остриженные волосы бабулечки.
— Может, позже, — отказывается батя, знакомый с честной бедностью праведного жителя глубинки. — Спасибо, бабушка.
Знает: если не откажем, она позовет нас внутрь. Накроет стол из всех продуктов, что есть в доме. Откажется от денег — у неё не гостевой дом, где плата само собой причитается, а обычный домишко, где работают законы гостеприимства.
Что у неё останется завтра? Что пошлет огородик. На дары природы рассчитывать рано: хурма, грецкие орехи и боярышник, что мы видели по пути сюда, когда ещё созреют.
— Я хочу им помочь, — вырывается мысль вслух.
— Сливы в карамели! — окрик с главной улицы. — Дикие сливы в карамели! Купите…
Мы купим и кислые засахаренные сливы, и каменные поделки, и мешочек с грецкими орехами, и ненужную воду (с собой взят запас), и сушеные грибы, и боярышник. Отобедаем в местной едальне (ресторанчиком язык не поворачивается назвать эту забегаловку) густой и невкусной лапшой, небо знает с чем.
Капля в море, ведь за каменного пузана или сливы в карамели с нас возьмут честную — мизерную — плату. Эти люди бедны, но порядочны.
Мы не встретим ни одного животного. Диких-то понятно, не тянет к очагам, но и домашней скотины хозяйства не имеют.
После обеда нас примет староста деревни по фамилии Шэнь. Большинство жителей носит ту же фамилию, можно любого окликнуть: «Шэнь!» — обернется. Промах возможен, но редок.
Пройдем в дом, оклеенный патриотичными газетными разворотами. Побеседуем.
Дядечка в годах, в костюме из приличного сукна. Костюм не сидит, а болтается, как на вешалке. Наверное, из города привезли, без примерки.
Господин Шэнь тоже худой, но со складками сзади на шее. Когда он говорит и водит головой, складки шевелятся, немного смахивая на кожу шарпея.
Нам рассказывают историю поселения (в том числе и про несчастную козу над барабаном), про другие исторические вехи. База антияпонского правительства в прошлом тут располагалась — об этом даже фильм собираются снять, киношники приезжали по весне, осматривались…
Места тут красивые, особенные. Камни прямо-таки дышат стариной: чего бы не поснимать?
Добираемся мы и до героического трудового подвига тринадцати семей.
До прокладки туннеля Голян.
Время для прицельного взгляда на батю.
— Как раз об этом мы и хотели бы узнать больше, — понимает он без слов. — Знаете, я ведь тоже из деревни. Но у нас ничего столь масштабного нет.
— Ай-ё, — улыбается староста, и складки на шее тоже «улыбаются». — Разумеется, я с радостью вам всё расскажу.
— В подробностях, — кивает тишайший каменный воин. — Мы под впечатлением от увиденного.
— Конечно, конечно! — староста начинает заливаться соловьем.
Хриплым немножко, ну да не будем придирчивыми.
Обычно ворона мамочку подзуживает на ведение переговоров. Но в таких местах с людьми лучше общаться Ли Танзину. С его деревенским происхождением и неутонченными манерами (а острый ум так сходу в глаза не бросается) он представляется местным — своим человеком.
